Чтение онлайн

– Вы обрезаны?
– с неподдельным интересом спросила поэтесса.

– Что-что?
– переспросил Стеф.

– Дело в том, что я приняла ислам, - твердо объяснила Лада.
– Три месяца я не сплю с мужем, он у меня из Переяславля.

– Но почему ислам?
– спросил Стеф.
– Чем вам плохо христианство?
– Он вспомнил корявый палец минарета над арабской деревней, за кладбищем кибуца Эйлан.

– Я перевожу Омара Хайяма, - сказала Лада.
– Христианка не может погрузиться в него без остатка.

– Тогда понятно...
– сказал Стеф.
– Я помогу вам, Лада. Не беспокойтесь ни о чем.

Дикая история и трогательная. Переводит Хайяма... Может, она сумасшедшая, эта Лада Абрамова, и вообще не стоит с ней связываться? Он ведь не тянул ее за язык, она сама ему наплела всю эту жеребятину - сначала про лебяжий пух, теперь про необрезанного мужа. Может, встать и уйти, уехать в свой "Шератон" - и все?

– А когда вы закончите перевод - что потом?
– спросил Стеф.
– Обратно перейдете?

– Ну там посмотрим...
– резонно ответила Лада.
– А вы чем вообще-то занимаетесь?

– Вообще-то авангардом, - сказал Стеф.

– Шестидесятниками?
– спросила Лада.
– Надоело уже, в печенках сидят! Она кивнула через стол на знаменитого писателя, насупившегося над своим вином.

– Нет, первым, - сказал Стеф.
– Серебряный век. Филонов, Лисицкий. Малевич, конечно.

– Малевич, ну да, - сказала Лада Абрамова.
– Он был диктатор, правда? "Черный квадрат" выставили на Крымском валу, я ходила смотреть. Что там за ним, вы знаете? За Квадратом?

– Нет, - сказал Стеф.
– А вы?

– Знаю, - сказала Лада.
– Сто миллионов долларов. Или двести.

Женя Савицкий вслушивался, наставив ухо.

– А что!
– сказал Савицкий.
– Еще одно толкование, тысяча первое. И ничуть не хуже других. Каждый видит за Квадратом то, что ему нравится. За "Джиокондой" видишь Джиоконду, за "Товарищем Сталиным на пшеничном поле" товарища Сталина Иосифа Виссарионовича. А за "Черным квадратом" - все, что хочешь: хоть новорожденного кенгуру, хоть Пизанскую башню. В этом все дело.

– Раз, господа, заговорили о Черном квадрате, - учительским тоном произнес Лева Ордовский, - тогда все в порядке. Если в интеллигентном обществе не вспоминают о Квадрате, - значит, что-то разладилось и жди неприятностей, вплоть до землетрясения. Аминь.

– "Черный квадрат" - это точка отсчета, - зорко глядя перед собой, сказал знаменитый писатель и, выдерживая паузу, отфыркнулся в усы.
– Первый день Новой эры. Да! Но - знак культуры, а не произведение искусства.

– Толкование номер тысяча два!
– объявил Савицкий.
– А что интересно...

Каждому было, что сказать и что возразить. Застольный круговой разговор распался на звенья. Вот уже почти целый век судят-рядят искусствоведы и домохозяйки, ученики старших классов и философы, метафизики и реалисты, что же все-таки имел в виду Казимир Малевич, изображая Черный квадрат на своем холсте. Судят и рядят, и, описывая круги, не продвигаются ни на миллиметр к разгадке. Но каждый уверен в своей промежуточной правоте.

– Зачем дурака-то валять!
– сердито глядя, сказала художница Юля Маслова, скандальная во хмелю.
– Он был теософ, Посвященный, и это все знают. Черный квадрат - сгусток Энергии. Ну что - достаточно?

Возражать напрямую никто не решился - Юля могла и вазой засветить в голову, были такие случаи. Только молодой поэт из Калуги, нео

будетлянин, промямлил подходящее к случаю:

– Квадрат - выход в Космос, черный провал...

Юля Маслова уперлась в будетлянина подозрительным взглядом.

– Сам Малевич называл "Квадрат" иконой, - примирительно сказал Лева Ордовский и потянулся наливать.
– В переносном, конечно, смысле.

– Вот это дело другое!
– согласилась Юля Маслова, подставляя порожнюю рюмку.
– В переносном!
– И одобрительно посмотрела на старинную икону, висевшую на стене, - закопченную, темную, как глубокая вода.

Первое отступление о Черном квадрате, 1668

Икона - старинная, темная, как глубокая вода, - висела посреди неба и облаков, на стене молельни. Бревенчатая молельня с дюжиною изб, жавшихся к ее ароматному сосновому телу, таилась в лесной чащобе, в северной глухомани, в трех днях пути от краснокирпичных стен Москвы. Сюда, в медвежье царство, в волчье вольное княжество, где и Соловью-разбойнику пришлось бы не по себе, привел Тихон полсотни упорных людей и икону принес в красном сундуке с медными гвоздочками, с золотыми шляпочками.

Молельню звали в лесу Шатром, Тихона - Наставником.

До леса, и до Шатра, и до церковной гнусной смуты звался он Тихоном, богомазом Тишей. Иконопись давалась ему радостно, святую строгость ликов он смягчал и расцвечивал лазоревыми, розовыми, зелеными красками, которые сам и растирал в бронзовых круглых горшочках. Его страсть к неуместному праздничному многоцветью была замечена начальством Строгановского монастыря; его предупредили, одернули: новизна в таком деле была не к месту, как в огороде репей. Все закончилось, когда Тишка, святой дурак, нарисовал голубую корову с золотыми рогами и петухом на голове. В Вифлеемском хлеву скотина глядела на Младенца человеческими глазами, подернутыми любопытством и жалостью. Это было уже чересчур. В тот же день, еще до постного обеда, Тишка ходко шагал по степной дороге прочь от монастыря. За спиной у него болталась, как серое порожнее вымя, тощая котомка, через шею была перекинута на берестяной веревочке пара запасных лаптей.

Годы спустя ему пришло в голову поменять имя, но быстро и бесповоротно он отказался от этой идеи. Приближенные соратники вкрадчиво ему советовали, доброжелательно понукали - он отворачивался. Традиции всегда его настораживали, раздражали. Традиция намертво связывает старое с новым, запечатывает глаза и уши, не дает мыслям живой воли. Новое имя - новый человек; и все минувшие радости и печали, дурное и хорошее, раздумья и разгулья, лазоревые облака над красными елями и даже та золоторогая корова в хлеву - все это, вместе со старым именем, будет смыто, сметено мертвым ветром в тартарары... Зачем? Ведь на вытоптанном пустыре и трава не растет. А Бога все равно не обманешь, хоть горшком назовись и в печку полезай. А людей обманывать ни к чему, это грех истинный. Да и милых родителей, сохранившихся еще в кругу внутреннего взгляда, придется истребить из памяти. Поменять данное тебе при рождении имя - все равно, что оттолкнуть мать, ударить отца: они тебя нарекли с любовью, а ты их ослушался и предал. Вот что значит поменять имя, насыпать могильный холм над прошлым.

В северный лес, к волкам и медведям, привел Тихона не запрет писать святых на липовых досках, а недоуменная обида: почему нельзя писать так, как нравится? Что преступного в том, что скотина глядит синими по-человечьи глазами, а влюбленный старик летит к молодой барышне по воздуху, не касаясь земли изношенными ногами! Разве же это ересь, которую следует полосовать кнутом, выжигать огнем очистительного костра?! Смиренно поклоняться из рода в род бездарной мазне, третьесортной картинке - вот это ересь, отупление души. Не на рукотворной доске надо искать Бога, а в себе самом; и богочеловек станет сродни человекобогу.