Чтение онлайн

Никто из Меровингов, похоже, не задумывался о том, что из-за безумного властолюбия народ франков уничтожает сам себя в междоусобицах, что возможность возложить на свою голову корону каждый раз бывает оплачена кровью и слезами подданных. Хлодвиг подарил своим потомкам прекрасную возможность стать настоящими христианами, но они не захотели ими стать, и христианские представления о власти были им совершенно чужды. Служить народу им и в голову не приходило, они были уверены, что народ должен служить им, что франки должны быть рады идти на смерть ради восшествия на трон очередного короля. Хотя, похоже, они вообще об этом не думали, а просто следовали быстро установившемуся порядку вещей.

Среди франков только представители династии Меровингов имели право носить длинные волосы, такова была традиция. А среди длинноволосых каждый считал необходимым идти по трупам к власти, это тоже была традиция. Интересно, они когда-нибудь задумывались над тем, а зачем им, собственно, власть? Очевидно, они полагали, что тут и думать не о чем: тот, у кого власть, может делать всё, что захочет, и получать всё, что захочет. Каждый длинноволосый, надевая корону, тут же принимался удовлетворять свои бесчисленные желания, Меровинги не знали страстям своим ни меры, ни удержу. Оставаясь невежественными дикарями, словно вовсе не знавшие света Христова, они не имели ни малейших представлений об умеренности и благоразумии, и когда люди мудрые призывали их обуздывать свои страсти, это не вызывало у длинноволосых королей ничего, кроме смеха.

И это неизбежно закончилось тем, чем должно было закончиться — Меровинги впали в ничтожество, полностью утратив свою жизненную силу. Тех, кого когда-то называли львиными королями, теперь стали называть ленивыми королями. Они и раньше не видели во власти ничего, кроме источника бесконечных удовольствий, но когда-то они имели силу за это сражаться, и вот обнаружился способ получать все удовольствия власти, не сражаясь за них, то есть сила им была уже не нужна. Этим способом стали мажордомы, управляющие от имели короля и постепенно прибравшие власть к рукам. Сначала мажордомы были только слугами, творившими королевскую волю, но со временем они стали хозяевами королей. Если король не хочет править, поручая это мажордому, постепенно вся власть оказывается в руках у последнего, а король вдруг неожиданно обнаруживает, что он уже никому не хозяин, и мажордому он по большому счёту ничего не может приказать, во всяком случае, если мажордом отказывается выполнять приказ, то принудить его к этому у короля нет никакой возможности. Король мог теперь подтверждать свою власть только наличием у него длинных волос, а толку-то от этих волос.

Сначала мажордомы вполне сознательно развращали королей, доставляли лучшие вина и самую изысканную еду, потакали их самым низменным страстям и буквально топили их в море развлечений, только бы их величества поменьше интересовались делами государства. Потом, когда мажордомы окончательно захватили власть, у них исчезла необходимость развлекать королей, ни для кого больше не имевших никакого значения. И вот мы получили то, что имели. Содержание короля Гильперика, которое определял мажордом Пипин, становилось всё более скудным, прислуги при его убогом дворе становилось всё меньше, лично королю теперь принадлежало лишь одно крохотное поместье, больше он ни над чем не имел никакой власти.

Надо отдать должное узурпаторам мажордомам, с управлением государством они справлялись весьма неплохо, их власть строилась не только на грубой силе, но и на том авторитете, который они вполне заслужили. Прежний мажордом, Карл Мартелл, прославился деяним воистину великим. В страшной битве он разгромил сарацин, которые, захватив Испанию, вторглись через Пиренеи на земли франков. Опасность тогда угрожала всему христианскому миру, если бы не великая победа Мартелла, мы сейчас уже жили бы на территории халифата, а наши храмы были бы обращены в мечети. Конечно, после победы авторитет мажордома Карла вырос до небес, а о короле с тех пор никто не вспоминал. И тут произошло удивительное — мажордом передал свою власть по наследству, словно он уже был монархом. Следующим мажордомом стал сын Карла Пипин, получивший прозвание Короткий. Это уничижительное прозвище так же мало вредило Пипину, как мало пользы приносили Гильперику его длинные волосы. Пипин пошёл в отца и с государством управлялся умело. Слово нового мажордома быстро стало законом, а на короля окончательно перестали обращать внимание. Для меня это стало трагедией.

Надо ещё объяснить, с чего это я, простой воин, которому положено быть тупым и безграмотным, так много знаю о тонких государственных материях. Это началось, когда я был ещё юным пажом. Мой наставник однажды наказал меня за проказы самым страшным наказанием, которое только существовало в его воображении: «Отправишься в монастырь и будешь там целый месяц в библиотеке сдувать пыль с пергаментов, будешь делать всё, что прикажет отец-библиотекарь». Он мог бы отправить меня чистить овощи на кухню, но прегрешения мои были столь велики, что, по мнению наставника, я заслужил наказание куда более суровое, а возня с пергаментами представлялась ему земным адом.

Но произошло нечто совершенно неожиданное, в том числе и для меня самого. Едва только переступив порог библиотеки и вдохнув ни с чем не сравнимый запах книг, я был навсегда покорён любовью к знаниям. Как зачарованный, бродил я вдоль полок, прикасаясь к пергаментам с неким мистическим страхом, как будто это были сокровища древних царей, да ведь так оно и было на самом деле. Читать я умел, этому меня выучил наш духовник, который, впрочем, мог предложить мне только одну книгу — Псалтырь. По Псалтыри я выучился читать и вскоре зачитал её до дыр. Она показалась мне невероятно интересной, псалмы рассказывали мне о судьбе царя Давида, о его восторгах и скорбях, о Боге и о том, какой должна быть настоящая вера в Бога. Псалтырь я знал уже почти наизусть, но других книг никогда в глаза не видел, а тут такие сокровища. Я так увлёкся их рассматриванием, что даже не заметил отца библиотекаря и не поздоровался с ним. А он тем временем рассматривал меня так же, как я рассматривал книги. Мальчишка, которого восхищают пергаменты, был для него зрелищем неожиданным, поразительным и по-своему тоже восхитительным. Он давно привык, что книги никому, кроме него, не интересны, и вдруг — на тебе. Я наконец заметил его и вместо приветствия выпалил: «А можно мне что-нибудь почитать?». «Можно», — просто ответил он.

Первым, на что я наткнулся и прочитал, было плутархово жизнеописание Александра Македонского. Потом я откопал все книги Плутарха, какие только были в библиотеке, и проглотил их залпом. Мне приносили какую-то еду, объяснили, где я буду спать, но, кажется, только через три дня я наконец сказал библиотекарю, что меня послали сюда в наказание, впрочем, он, конечно, уже знал это. Библиотекарь, добродушно улыбаясь, сказал, что наказание не должно превращаться в непрерывную радость и попросил меня разобраться с некоторыми книгами, расположив их по разделам, но и это оказалось для меня радостью. Вскоре моими трудами вся античная литература была отобрана и аккуратно расставлена на полках в особом отделе, при этом читать я не переставал, вскоре добравшись и до Тита Ливия, и да Тацита, и даже до Платона с Аристотелем, но последние двое мне не понравились, очень было мудрёно и вообще не понятно о чём.

Через месяц я попросил отца библиотекаря сказать моему наставнику, что исправление моё продвигается с большим трудом, что пороки слишком глубоко во мне укоренились, и наказание необходимо продлить ещё на пару месяцев. Тот с улыбкой согласился, и я остался библиотеке, помогая её систематизировать и запоем читая исторические сочинения. Потом про меня, кажется, вообще забыли. Я не принадлежал к аристократии франков, был рано осиротевшим сыном воина средней руки, и до меня мало кому было дело. Отец библиотекарь как-то всё уладил, и я провёл среди книг целый год. Все, должно быть, решили, что я собираюсь стать монахом, против чего некому было возражать.

Но я в монахи не собирался. С большим уважением относясь к монашеству, я всё же полагал, что это не мой путь. Прочитав о древних царях и императорах буквально всё, что только можно было тогда прочитать, я мечтал стать приближённым и даже другом великого монарха. Сам я не метил на трон даже в самых смелых своих мечтах, понимая, что для этого необходимо особое Божие призвание, а у меня его нет, но я так хотел стоять рядом с троном! Не из тщеславия, не для того, чтобы все смотрели на меня с восхищением, и не ради стяжания благ, которыми монарх может осыпать своих приближённых. Нет, я хотел быть причастным к истории, к великим деяниям, к мистике власти. Я уже был носителем таких знаний, какие в наше время мало кто имеет, а среди воинов, так и определённо никто, и я хотел стать советником монарха, хотел вместе с ним ворочать судьбами мира, всюду устанавливая наилучший и справедливейший порядок.

Когда я вновь появился при дворе и сказал, что хочу стать рыцарем короля, надо мной рассмеялись. Служить королю уже считалось почти позорным, это не открывало для рыцаря никаких перспектив. Все воины рвались в свиту мажордома Пипина — подлинного подателя благ. Если бы я захотел стать приближённым Пипина, меня бы поняли, но отказали, потому что рядом с мажордомом и без меня толкалось слишком много народа. А вот когда я захотел стать приближённым короля, это не вызвало ничего, кроме смеха, но моё желание тут же исполнили, потому что рядом с троном Гильперика толкучки не было.