Чтение онлайн

Схема эта была отнюдь не регулярной. В Венгруве, во время советской оккупации в июле 1920-го, было спокойно. Польский мэр остался на своем посту. В городской ревком вошли два еврея. От пятидесяти до шестидесяти молодых евреев вступили в Красную Армию. С возвращением поляков в августе начались неприятности. Магазины, в основном еврейские, были насильственно реквизированы в течение пяти дней. Начались беспорядки, во время которых польское население понесло ущерб, оцененный в пятьдесят тысяч марок. В базарный день польские офицеры запретили евреям открывать лавки и заставили подозреваемых в “сотрудничестве с врагом” чистить общественные уборные.[299] В Лукуве, местечке, находящемся между Люблином и Брест-Литовском, ревком состоял из трех поляков и двух евреев, хотя еврейская община составляла семьдесят процентов населения. Возвращение поляков сопровождалось грабежами, досталось и местному раввину, когда он обратился с протестом к польскому офицеру.[300] В Гродно красноармейцы “расстреляли нескольких богатых евреев”, в Лиде же перед уходом из города они убили своих польских пленных и изувечили их тела.[301]

Самые жесткие политические репрессии имели место в Вильно. Польская оккупация в апреле 1919 привела к смерти шестидесяти пяти человек, в основном евреев. При советской оккупации в июле 1920 погибло 2000 человек, в основном поляков, за что в ответе главным образом местное отделение Чека, в составе которого был еврей, поляк и два литовца. В результате переворота генерала Желиговского погибших не было вовсе.[302]

Осенью 1920 года польская правительственная комиссия под председательством вице-премьера Дашинского ознакомилась со свидетельствами, представленными клубом еврейских депутатов сейма. Большинство случаев вопиющей несправедливости было быстро разрешено. Интернированные были освобождены, политические обвинения были отозваны, лагеря ликвидированы. К концу 1920 года еврейский вопрос в Польше, ранее ведший к угрозе национального раскола, снизил свой градус до уровня обычной парламентской риторики. Лидеры еврейских общин, видя, как Советы подавляют традиционные еврейские организации, приняли польскую администрацию, как меньшее из зол. В декабре 1920-го еврейский съезд в Восточной Галиции проголосовал за включение в состав Польши.[303] В 1921 году в Вильно еврейская община не приняла участия в голосовании, обеспечив этим большинство полякам и возможность скорого объединения “Центральной Литвы” с Польской Республикой.[304]

Польско-советская война не принесла никаких положительных решений социальных проблем на Окраинах. Хотя Советы и стремились уничтожить старый порядок, в 1920 году не было ясно, чем же они намереваются его заменить. Крестьяне приветствовали ликвидацию больших поместий, но они не проявляли восторга от планов коллективного хозяйствования. Поляков же, несмотря на то, что на некоторых территориях они поддерживали крупных землевладельцев, большинство населения, относившееся к классовой борьбе, как к бессмысленной болтовне, воспринимало как защитников закона и порядка. Их возвращение приветствовали церковные иерархи - православные, униаты и католики, национальные меньшинства - евреи, татары и немцы; терпимо к ним отнеслись различные организации национального толка, за исключением литовцев. Советы всеми отождествлялись с анархией, а их призывы находили отклик главным образом у мелких торговцев и малоземельных крестьян, которые смогли что-то заработать в условиях полного развала; их перспективные планы не были осуществлены и были невразумительны; их уход никто не оплакивал.

* * *

Поражение Красной Армии и ее отступление вглубь России, несомненно, отвечали интересам держав Антанты. Капиталистическая система Восточной Европы была спасена от позора; Версальские решения сохранили силу; наказание Германии могло протекать без помех; внимание европейских держав снова могло быть обращено к их колониальным владениям. Все это в большой мере было заслугой Пилсудского и польской армии.

Однако ни в собственных глазах, ни в глазах союзных правительств Пилсудский не выглядел слугой Антанты. Он защитил Польшу ради самой Польши, и польской кровью. Его не сильно заботила Франция, еще меньше Великобритания и вовсе не волновали “интересы Союзников”. Союзные правительства это понимали, и это усиливало их раздражение.

Отношение британского правительства к Польше после Варшавской битвы стало даже более строгим, чем до нее. Ллойд Джордж возвратил контроль над политикой в отношении Польши в руки лорда Керзона, и тот был в негодовании. Керзон перенес двойное унижение: сначала его ведомство было отстранено от дела, а затем он вынужден был наблюдать совершенно незаслуженный триумф премьер-министра. И теперь его просили, чтобы он навел порядок. Англо-польские отношения, находившиеся в довольно удручающем состоянии, упали еще ниже после отъезда Д’Абернона в Берлин и перевода Румбольда в Стамбул. Британские чиновники продолжали укорять представителей Польши за промахи Пилсудского. Когда польский посол в Лондоне Ян Цехановский обратился в Форин-офис за разъяснениями об отсутствии понимания польских проблем со стороны Британии, он выслушал от руководителя Северного отдела Дж.Д. Грегори следующую тираду:

“Вы вините Великобританию в устойчивом антипольском настроении. Однако, все как раз наоборот. Ведь мы гораздо дальновиднее вас и осознаем опасность, которую вы, похоже, не замечаете, что возможность очередного раздела Польши вовсе не исключена. Россия и Германия остаются враждебно настроенными и в дальней перспективе История может повториться, а мы будем не только бессильны помочь, но и не будем склонны это делать, если несчастье свалится на Польшу в результате вашего отказа прислушиваться к нашим советам”.[305]

Слова Грегори были удивительно пророческими и, в перспективе, весьма точны; но в ближнем плане они были оскорбительно покровительственными. В конце года Керзон пошел еще дальше. 6 декабря он получил меморандум с предсказанием неотвратимого краха Польши вследствие экономического хаоса. Его эксперты рекомендовали попросить Кабинет об увеличении кредита Польше для предотвращения катастрофы. Он отказал:

“Поляки полностью утратили симпатию со стороны Кабинета из-за своего легкомыслия, некомпетентности и глупости… Пациент должен доверять своему врачу, быть лояльным, помогать ему и слушаться. Польша не обладает ни одним из этих качеств, а попытки ее реанимации дадут нам европейский аналог событий, с какими мы теперь имеем дело в Персии”.[306]

По мнению Керзона и британского правительства, Польша могла себе гибнуть. Настроение Керзона было следствием его несбывшихся надежд на возможность управлять Пилсудским. Как он записал на полях документа, касающегося октябрьского кризиса в Вильно: “Мы бьемся впустую и стараемся скрыть свое бессилие”.[307]

Французское правительство было огорчено меньше, но далеко и от радости. Мильеран, как и Ллойд Джордж, с радостью рад передал польские дела своим подчиненным, почивая на незаслуженных лаврах. Среди этих подчиненных, однако, разгорался серьезный конфликт.[308] После своего возвращения в Париж Межсоюзническая Миссия в Польше добилась отзыва из Варшавы генерала Анри, главы французской военной миссии, которого все считали слишком зависимым от Пилсудского. Французское военное министерство посчитало его отзыв местью со стороны МИДа, который в феврале почувствовал себя оскорбленным отзывом своего посланника в Варшаве, Эжена Пралона, вследствие несогласия с генералом Анри. Анри был заменен генералом Нисселем, чья открытая поддержка Врангеля выглядела крайне бестактной. Ниссель свел на нет старания французского посла Эктора Панафье к восстановлению нормальных отношений. До конца своего существования, врангелевское движение создавало существенные трения между Варшавой и Парижем. Официально признав Врангеля, французское правительство ожидало от своего польского клиента сотрудничества. Но Пилсудского Врангель заботил также мало, как и Деникин; он игнорировал просьбы князя Сапеги расширить сотрудничество с Врангелем или, по крайней мере, синхронизировать собственные военные операции с наступлениями Врангеля.[309] Прекращение военных действий на польском фронте напрямую облегчило советской 13-й армии штурм Перекопа 7 ноября 1920 года и последующий разгром Врангеля. Впрочем, одновременно это устранило и причину трений с французами. К концу года отношения существенно поправились. 3 февраля 1921 года Пилсудский посетил Париж, был тепло принят президентом Мильераном и участвовал в подготовке французско-польского договора. Наверняка от внимания маршала не ускользнул тот факт, что сопутствующее договору соглашение о военном сотрудничестве было заключено в момент, когда в помощи уже не было срочной нужды, а французская политика поддержки антибольшевистских операций была полностью забыта.

Различие между британской и французской политикой в Восточной Европе никогда не была большим, чем осенью 1920 года. С августа по ноябрь французское одностороннее признание Врангеля правителем России де-факто рассматривалось в Лондоне как подрыв доверия и грубое нарушение соглашения от 16 января. Этот шаг являлся явным возвратом к прежней интервенционистской политике и полностью шел вразрез с предложенной Ллойд Джорджем политикой торговли с Россией. Первая попытка преодолеть раскол в отношениях была предпринята в октябре. Британия и Франция обе были недовольны Пилсудским, первая из-за его притязаний на Вильно, вторая из-за разногласий относительно Врангеля. 5 октября Керзон предложил “совместные действия против крайне милитаристской партии в Польше”; 10 октября, когда путч Желиговского в Вильно стал уже свершившимся фактом, Керзон предложил ухудшение дипломатических отношений с Польшей.[310] Его намерения не увенчались успехом из-за “фиктивности” мятежа. Когда посол Панафье заявил протест от имени Союзных держав, Пилсудский сказал ему, что “он скорее предпочтет отказаться от всех своих постов… и поселиться в Вильно в качестве частного лица, чем предать своих солдат и соотечественников”.[311] Польское же правительство официально дистанцировалось от действий Желиговского и не приняло на себя ответственности за них. Предложения Керзона не дали никакого результата, за исключением подтверждения со стороны его визави, г-на Лейга, необходимости согласованности дальнейших действий между британской и французской дипломатическими службами в Варшаве.[312] Согласованность действий была нарушена кризисом в Верхней Силезии, где французские офицеры из Межсоюзнической комиссии оказались втянутыми в сговор с польскими повстанцами, в то время как британские офицеры договаривались с немцами. В сентябре Керзон пригрозил отозвать весь британский персонал из Межсоюзнической комиссии, если ее председатель, французский генерал Ле Рон не будет отозван.[313] Ле Рон сохранил свой пост. В октябре британское посольство в Варшаве заявило, что генерал Ниссель посоветовал полякам перебросить дивизии с советского фронта в Верхнюю Силезию.[314] В декабре британский представитель в Верхней Силезии, полковник Персиваль потребовал высылки лидера силезских поляков Войцеха Корфанты.[315] Французы отказались. Британское правительство делало большую ставку на идею, что процветание Европы зависит от экономической целостности Германии. Французы были с этим не согласны. Ллойд Джордж не хотел отдавать Верхнюю Силезию Польше без плебисцита. Плебисцит был проведен лишь в марте 1921-го; Верховный Совет Антанты занялся обсуждением его результатов только в августе; раздел Верхней Силезии завершился только 12 октября 1921 года. Таким образом, разногласия между Британией и Францией по польскому вопросу продолжались более года.

Реальное состояние отношений между Польшей и Антантой во время польско-советской войны по-прежнему неправильно оценивается историками, придерживающимися логического анализа. Например, логично предположить, что французское правительство с его широкими интересами на континенте и выраженной антипатией к большевизму будет превалировать над британским правительством в определении политики союзников в отношении Польши. Логично предположить, что Антанта будет поддерживать Польшу в войне против России. Нужно согласиться, что если бы Варшава действительно пала, эти логические построения действительно сбылись бы. Но в реальности этого не случилось. Независимо от позднейших событий, в 1919-20 годах личный авторитет Ллойд Джорджа, череда слабых министров в Париже, упорное своеволие Пилсудского, разнообразные споры относительно Вильно, Врангеля, Верхней Силезии лишили Францию надлежащего положения в Варшаве, а Польшу - помощи, на которую она обоснованно могла рассчитывать. Все это с большим сожалением понимал князь Сапега.[316] Несмотря на стойкое мнение, Антанта не играла роли защитника Польши; Антанта не поддержала Польшу ни политически, ни морально, ни, по большому счету, материально. В течение периода войны до июля 1920 года это была политика даже не нейтралитета, а официальной незаинтересованности; размер французской военной помощи соизмерялся лишь с оборонительными нуждами Польши. После июля же Антанта проявляла постоянное и последовательное осуждение Пилсудского, польского правительства и польских устремлений, вплоть до обсуждения вопроса об отстранении первого, лишении поддержки второго и разрушении третьих. Французская военная помощь сократилась в восемь раз по сравнению с ее первоначальным, оборонительным уровнем. Однако “младший”, “слабейший” и “зависимый” партнер Антанты сумел победить в войне и договориться о мире самостоятельно. С этого момента, в начале 1921 года, французское правительство начинает поддерживать Польшу; к концу 1921 года к нему подключилось и британское правительство. Остается лишь сделать вывод, что временами в мире рвется его связующая нить.

Лучшее отражение ненормального положения Польши в отношениях с Антантой можно найти в речи Падеревского на учредительной ассамблее Лиги Наций 4 декабря 1920 года. Лига была основана союзными державами-победительницами, и они доминировали в ее деятельности. Враждебность к большевизму на этом этапе была объединяющим чувством для всех ее членов. В декабре польско-советская война шла к концу; “красная угроза” была отброшена; интересы Антанты были соблюдены. Однако повестка дня Лиги была переполнена жалобами на Польшу - против ее вторжения на Украину, занятие Вильно, ее мнимыми правонарушениями в Силезии. В этой атмосфере всеобщего осуждения Падеревский попросил слова: