Чтение онлайн

Я искренне желал, чтобы и к остальным рабам мистера Карльтона относились так же хорошо, как ко мне. Им, да и мне также было бы тогда легче переносить неволю. Тем из рабов, которые исполняли работу по дому, не приходилось, правда, особенно жаловаться, если не считать невзгод и страданий, неотделимо связанных с положением раба. Эти страдания не в силах устранить даже и самое снисходительное отношение хозяина. Но полевые рабочие - а их было человек пятьдесят - находились в совершенно ином положении.

Мистер Карльтон, как и большинство американских плантаторов, ничего не понимал в сельском хозяйстве, да и не испытывал склонности лично им заниматься. Он никогда не вникал в дела плантации. Молодость он провел очень бурно, а после своего "обращения" целиком посвятил себя борьбе за веру. Вполне понятно, что все хозяйственные дела плантации и все с ними связанное было целиком отдано в руки управляющего. Мистер Уэрнер, как его звали, был человек неглупый и знающий. Но строгость и требовательность граничили у него с жестокостью. Ходили слухи, - не знаю, насколько они были верны, - что мистер Уэрнер не отличается чрезмерной щепетильностью и честностью. Условия, на которых он был нанят, хотя и явно разорительные как для плантатора, так и для самой плантации, были обычными в Виргинии, а также в Северной и Южной Каролине. Вместо регулярно выплачиваемого денежного вознаграждения он, согласно условию, имел право на определенную часть урожая. В его интересах поэтому было любой ценой добиться возможно большего урожая. Какое дело было ему до того, что земля истощается, а рабы валятся с ног под тяжестью непосильного труда? Ни земля, ни рабы не принадлежали ему, и если по прошествии десяти-двенадцати лет, - а столько времени примерно он мог рассчитывать пробыть в Карльтон-Холле, - и земля и рабы придут в полную негодность и потеряют цену - что ж, прибыль останется за ним, а убыток падет на хозяина. И он уже приближался к этому результату. Земли, входившие в состав плантации мистера Карльтона, никогда, повидимому, не обрабатывались как следует, а мистер Уэрнер довел систематическое истощение земли до крайних пределов. Поля одно за другим "забрасывались", то есть оставлялись незагороженными, необработанными, зарастали сорными травами и превращались в пастбища для всего окрестного скота. Из года в год все новые земли доводились до такого же состояния, пока, наконец, на всей плантации не осталось ни клочка сколько-нибудь пригодной земли.

Тогда мистер Уэрнер заговорил о своей отставке, и мистеру Карльтону только настойчивыми просьбами удалось добиться от управляющего согласия остаться еще на год. При этом ему была обещана увеличенная доля вне зависимости от урожая. Но страдала не одна земля. Рабы подвергались той же системе и также доводились до истощения. Непосильная работа, плохое питание, так же как и чрезмерная строгость, несправедливые нападки и требования превратили всю эту массу рабов в болезненных, издерганных и почти не пригодных к работе людей. Человека два-три, а то и больше постоянно оказывались в бегах, скрываясь в соседних лесах, а это влекло за собой всякие хлопоты и дополнительные строгости.

Мистер Карльтон отдал распоряжение, чтобы рабам обязательно выдавалась определенная порция кукурузы и, особенно, мяса, что в этой части света считалось чрезвычайной щедростью. Если бы нам полностью выдавалась эта порция, надо полагать, что каждый из нас получал бы приблизительно вдвое меньше мяса, чем съедала за обедом младшая дочь мистера Карльтона, девочка лет десяти.

Если, однако, верить рабам, то ни весы мистера Уэрнера, ни его мерки не отличались точностью, и все, что ему удавалось урвать от нашего пайка, шло на увеличение его доли с годового дохода плантации.

Раз или два рабы пробовали жаловаться мистеру Карльтону, но он не удостаивал их жалобы вниманием. Мистер Уэрнер, по словам нашего хозяина, был человек и христианин (эта репутация доброго христианина и послужила ему в свое время лучшей рекомендацией в глазах мистера Карльтона), и все эти лживые обвинения вызваны враждебностью, которую рабы всегда питают к надсмотрщикам, принуждающим их выполнять свой долг.

Все возможно, конечно. Не стану утверждать противного. Знаю только, что слухи о недобросовестности нашего управляющего были распространены далеко за пределами плантации, и всюду по соседству шли нелестные разговоры о нем.

Одно можно сказать, во всяком случае: даже если Уэрнер и не был мошенником, то мистер Карльтон своим неограниченным доверием и отсутствием малейших сомнений способствовал тому, чтобы он стал таковым.

Выдавался ли положенный паек полностью или нет, но одно несомненно: рабов неимоверно перегружали работой и с ними очень грубо обращались. Мистер Карльтон всегда становился на сторону своего управляющего и неизменно твердил, что управлять плантацией, не проявляя строгости и не пуская в ход плети, невозможно. И все же сердце у него было как будто доброе, и он бывал огорчен, когда ему случалось слышать об особенно резких проявлениях жестокости управляющего. Но мистер Карльтон много времени проводил вне дома и поэтому бывал мало осведомлен о происходившем у него на плантации. А кроме того, ловкий управляющий, щадя чувствительность хозяина, под страхом самых тяжелых кар (применять которые он не стеснялся), строжайше запретил рассказывать в господском доме о том, что делалось на плантации. Этот хитроумный и весьма распространенный на плантациях способ давал мистеру Уэрнеру возможность безнаказанно действовать так, как ему было желательно. Мистер Карльтон, в сущности говоря, пользовался на своей плантации не большим авторитетом, чем на любой другой плантации в графстве, и знаком он был с ней так же мало, как с чужой.

В юности мой хозяин проиграл немало денег на бегах, за карточным столом и вообще швырял деньгами где и как попало. Приобщившись к религии, он прекратил эти траты, но взамен появились другие. Суммы, которые он тратил на покупку библий, на восстановление церквей и на другие благочестивые дела, были очень значительны. Доходы его в последние годы постепенно уменьшались, но ему и в голову не приходило соответственно сократить свои траты. Неизбежным последствием такого поведения явились долги. По мере того как таяло состояние моего хозяина, богател его управляющий. И земли и рабы были заложены и перезаложены. В последнее время мистера Карльтона нередко беспокоили чиновники из канцелярии шерифа. Все эти трудности не могли, тем не менее, заставить мистера Карльтона расстаться со своей пастырской деятельностью. Казалось, он теперь отдавался ей с большим - если только это было возможно - увлечением, чем прежде.

Я уже месяцев семь или восемь находился у него и успел завоевать его расположение. В один из воскресных дней мы с утра отправились в поселок, находившийся милях в десяти от Карльтон-Холла. Хозяин мой не выступал там ни разу за то время, что я жил у него.

Собрание происходило на открытом воздухе. Место было выбрано удачно - на невысоком холме, в тени старых дубов. Ветви деревьев, широко раскинувшись, образовывали зеленый шатер, под которым росла только мягкая зеленая трава, часто встречающаяся в этих местах. Чуть ниже вершины холма чьи-то заботливые руки расставили грубо сколоченные скамейки. К стволу одного из самых высоких деревьев было прислонено какое-то довольно нескладное сооружение с небольшой площадкой, на которой стояли два стула. Эта площадка должна была, повидимому, служить кафедрой для проповедника.

У подножия холма стояло множество верховых лошадей и по меньшей мере десять-двенадцать экипажей; скамьи почти целиком были заняты многочисленной публикой. Число рабов при этом значительно преобладало над числом белых. Рабы стояли отдельными группами, большинство из них нарядились в праздничные одежды и имели вполне приличный вид.

Только очень немногие были в обычных лохмотьях, грязные, оборванные, истощенные. Среди взрослых мелькали и подростки-негры с соседних плантаций. Почти все они были совершенно голые, не имея даже лоскута материи, чтобы прикрыть свою наготу.

Моего хозяина вид такой многочисленной аудитории, повидимому, очень обрадовал. Сойдя с лошади у подножия холма, он передал мне поводья, оставляя коня на мое попечение.

Я огляделся в поисках подходящего места, где бы можно было привязать лошадей. Зная, что митинг начнется не скоро, я стал прохаживаться взад и вперед, приглядываясь к людям и лошадям.

Внезапно мое внимание привлек подъехавший щегольской экипаж. Кучер натянул поводья, и карета остановилась. Слуга соскочил с запяток и торопливо откинул подножку.

В глубине кареты сидела пожилая дама, а рядом с ней -девушка лет восемнадцати. Спиной к кучеру помещалась еще одна женщина, и я подумал, что это, вероятно, их горничная, хотя хорошенько разглядеть ее не мог.

Мое внимание на минуту было отвлечено в сторону. Когда я снова повернулся к экипажу, то увидел, что обе дамы поднимаются по склону холма, а горничная, выйдя из кареты, остановилась около нее. Она что-то доставала из кареты и видна мне была только сзади. Но вот она обернулась, и я узнал ее… Это была Касси!… Это была моя жена!