Белый рояль, чёрный туман
Шрифт:
Сыпались опровержения сотоварищей, что, мол, абсолютно ничего не было слышно, что герою это просто показалось от излишней требовательности к себе, а так – всё было здорово! Все слышали!
Вышел Алёша Филимонов. Красные пятна на лбу и на скулах выдавали его нервозность.
– Лёш, ну как? – подскочили к нему девчонки.
– Как, как! Гениально! – без тени улыбки бросил Алёша и, не останавливаясь, направился к Елизавете Николаевне.
Следом, семеня мелкими шажками, из зала вышла Розалия Артуровна. Заметив директрису, все примолкли.
– Экзаменационная комиссия приступает к обсуждению оценок, – торжественно объявила Розалия Артуровна. – Полчаса можно отдохнуть, погулять, сходить в буфет.
И она царственной походкой удалилась в свой кабинет.
Фойе опустело. Стало непривычно тихо.
Через какое-то время двери зала приоткрылись, и вышел профессор Добрышев. Он не спеша прогулялся по длинному фойе туда-сюда, заложив руки за спину. Остановился у окна, закинув голову, посмотрел на синее весеннее небо. Чему-то улыбнулся. Потом повернулся и увидел Вету.
Он её помнил, и девочку Алю тоже. На мастер-классах она очень по-своему сыграла две пьесы из «Времён года» Чайковского. Помнится, он пригласил её на свой конкурс, а она не приехала. Жаль!
Добрышев направился в сторону мамы запомнившейся девочки. Вета с готовностью поднялась ему навстречу:
– Здравствуйте, Антон Сергеевич!
Добрышев улыбнулся, заговорил:
– Здравствуйте, здравствуйте! Что ж вы на конкурс не приехали? У Али очень хорошо пьесы из «Времён года» получаются. Знаете, их в консерватории изучают, и не у всех выходит передать настроение композитора. Надо музыку чувствовать, чтобы Чайковского играть. А у Али это есть. Да, кстати, она у Влада учится? Нравится ей? Он ведь очень талантливый…
– Антон Сергеич! – разнеслось по фойе. Это из кабинета вышла Розалия Артуровна и звала Добрышева. – Антон Сергеевич, мне надо с вами серьёзно поговорить.
Она решительными шагами пересекала пространство пустого фойе. Лёгкий шёлк свободной цветастой туники развевался в такт постукиванию чёрных лаковых каблучков. Тёмные подкрашенные брови были грозно сдвинуты, лицо пылало.
– Простите! – Добрышев пожал руку Веты, заключив её между тёплыми сухими ладонями. – У Али всё будет хорошо. Жду вас на следующий конкурс!
И он развернулся в сторону Розалии Артуровны.
Вета предпочла ретироваться в коридор. Но даже за стеклянными дверями, отделяющими коридор от фойе, был слышен громкий голос рассерженной директрисы:
– Антон Сергеевич! Так дальше продолжаться не может! Почему Кречетов пропускает занятия с учениками? Всё понимаю: молодой, деньги нужны, но с учениками заниматься надо. А он опять куда-то исчезает. Пусть составит мне график поездок на год вперёд! И потом, посмотрите на его лицо. Как он изменился! Был такой красивый парень, а сейчас что? Весь опух, вечно помятый и вообще как-то странно выглядит. Понимаете, о чём я говорю, Антон Сергеевич? Какой образ жизни он ведёт?
– Розалия Артуровна, уважаемая! Сейчас такое время – исполнитель рад любому приглашению выступить, тем более за границей, – негромкий голос Добрышева не уступал напору разгневанной Розалии Артуровны, – вы же знаете, что концерты, которые преподаватели играют в залах консерватории, не оплачиваются. Они как бы заложены в зарплату! А что это за деньги, представляете? Я не защищаю Влада, пропущенные уроки надо возвращать, но без концертов пианист не пианист, и я его понимаю! А то, что вы говорите – лицо… Поймите, у парня слом в душе, он никак в себя не придёт. И вы прекрасно знаете, из-за чего всё произошло. С каждым может… Владислав – мой любимый ученик, и я в него верю. Он редкий музыкант. И моё мнение – его надо поддерживать.
– Антон Сергеевич! Никто не спорит, что Кречетов талантливый музыкант. Я сама ни один его концерт не пропускаю и потом несколько дней не хожу, а летаю… Но это всё эмоции, а он гибнет! Вы понимаете, что я имею в виду. Поговорите с Владом, я очень вас прошу. Иначе… уйдут ученики – как пришли, так и уйдут. Мы его просто потеряем!
Вета слушала и ушам своим не верила. Ей казалось, что она спит и слышит диалог во сне, но как только проснётся, недоразумение останется за гранью реальности. Услужливая память тут же выхватила картинки пребывания на даче Кречетова. Теперь совсем в другом свете заиграло разноцветное стекло разномастных диковинных бутылок, на ряды которых она натолкнулась на кухне в поисках соли. Тогда она удивилась и забыла. В конце концов, есть же мода на домашние бары, коллекции изысканных вин. И не имеет никакого значения, что она не относится к поклонникам такой моды. Вполне естественно, в доме собираются на праздники и приходят гости…
Вета вспомнила, что какие-то из бутылок были ополовинены, какие-то только начатые, а на столе возле раковины стояли немытые бокалы. И слова Розалии Артуровны зазвучали по-другому: дыма без огня не бывает, что-то действительно неладно с их преподавателем. И не случайно, значит, периодически звонит он Мише, хотя Миша отмалчивается и на все расспросы отвечает шутками: «Ну плохо мужику! Жизнь заела! Чего не бывает!»
Вета посмотрела на часы. Пора бы Але уже отыграться. За два часа она не появилась, не позвонила. То ли всё ещё ждёт своей очереди, то ли на уроке? Вета задумчиво постояла, решая, как поступить. В это время её окликнули:
– Здравствуйте, Виолетта!
Она обернулась. К ней спешила мама Алёши Филимонова. Вот уж с кем сейчас меньше всего хотелось видеться! Но отступать было поздно.
– Здравствуйте, Елизавета Николаевна! Поздравляю! Слышала об Алёшиных успехах, – произнесла слова дежурного приветствия Вета.
– Спасибо, – лучезарно улыбалась мама Алёши, при этом бесцеремонно оглядывая Вету с головы до ног. – А вы всё та же, как девочка, не меняетесь. Давно здесь? – и, не дожидаясь ответа, скороговоркой продолжила: – Вы только подумайте! Я жду Алёшу уже три часа! Владислав Александрович обещал вернуть урок после концертов в Японии. А до экзамена так и не появился! Сегодня и экзамен, и урок – целый день в училище! Слышали, что Розалия Артуровна сказала? Как музыкант он, конечно, ас, но образ жизни ведёт… беспорядочный. Несносный человек! – она вцепилась в Вету взглядом, ожидая подтверждения своим словам.
Но та промолчала, надеясь, что этим остановит рассуждения озабоченной родительницы. Невольно подслушанный разговор уже обрёл ранг публичного благодаря вездесущей маме Алёши. Но и Розалия Артуровна хороша! Могла бы пригласить Добрышева к себе в кабинет и там с ним объясниться! Видела ведь, что он в фойе не один. Всё это было неприятно.
– Вы не пойдёте наверх? – спросила Вета и ступила на первую ступеньку лестницы.
Не успели они подняться на второй этаж, как дверь класса преподавателя Кречетова распахнулась, выпуская отголоски сонаты Бетховена и Алёшу. Он широкими пружинящими шагами преодолел пространство рекреации до лестницы и подхватил под локоть Елизавету Николаевну, увлекая за собой в обратную сторону.
– Мам, пошли!
– Лёшенька, что, урок уже закончился? Ой, а с Виолеттой Сергеевной ты не поздоровался!
– Да мы уже виделись! – Вета кивнула Алёше. – Что там, опять столпотворение?
– Да-а, там девочка пришла из ЦМШ. У Кречетова учится. Да вы её знаете – она классно на мастер-классах «Жаворонка» играла Глинки, её потом прозвали «жаворонком». Решили её пропустить. Им с мамой на электричке в Подмосковье ехать. А мне некогда, мне надо ещё произведение современного автора разучивать, чтобы к конкурсу успеть. Кречетов меня послушал, и я ушёл.