Чтение онлайн

Мой флакон эфира был почти пуст. Мне чудилось, точно меня откуда-то бросили в эту уже знакомую комнату с восточными тканями и парчой.

— Разве ты не видишь, что с Инной? Ведь она умирает! — кричал Мезенцов, склонившись над оттоманкой.

Я подбежал к нему. Инна лежала, не дыша, с полуоткрытыми побелевшими губами, а на лбу ее надулась тонкая синяя жила.

— Отними же у нее эфир, — пробормотал я и сам поспешил дернуть ее флакон. Она вздрогнула, лицо ее исказилось от муки, и, не открывая глаз, уткнувшись лицом в подушку, она зарыдала сразу, как ушибшийся ребенок.

— Истерика! Слава Богу, — сказал Мезенцов, опуская полотенце в кувшин с водою, — только теперь мы уже не позовем доктора, нет, довольно! — Он стал смачивать Инне лоб и виски, я держал ее за руку. Через полчаса мы могли начать разговор.

Я обладаю особенно цепкой памятью чудесного, всегда помню все мои сны, и понятно, что мне хотелось рассказывать после всех. Инна была еще слаба, и первым начал Мезенцов.

— Я ничего не видел, но испытывал престранное чувство. Я качался, падал, поднимался и совершенно забыл различие между добром и злом. Это меня так забавляло, что я решил причинить кому-нибудь зло и только не знал, кому, потому что никого не видел. Когда мне это надоело, я без труда открыл глаза.

Потом рассказывала Инна:

— Я не помню, я не помню, но, ах, если бы я могла вспомнить! Я была среди облаков, потом на каком-то песке, и мне было так хорошо. Мне кажется, я и теперь чувствую всю теплоту моего счастья. Зачем вы отняли у меня эфир? Надо было продолжать.

Я сказал, что я тоже видел облака, что они были красные и зеленые, что я слышал голоса и целые разговоры, но повторить их не могу. Бог знает почему, мне захотелось скрытничать. Инна на все радостно кивала головой и, когда я кончил, воскликнула:

— Завтра же мы начнем опять, только надо больше эфиру.

— Нет, Инна, — ответил я, — завтра мы ничего не увидим, у нас только разболится голова. Мне говорили, что эфир действует только на не подготовленный к нему организм и, лишь отвыкнув от него, мы можем вновь что-нибудь увидеть.

— Когда же мы отвыкнем?

— Года через три!

— Вы смеетесь надо мной, — рассердилась Инна, — я могу подождать неделю, ну, две, и то это будет пытка, но три года… нет, Грант, вы должны что-нибудь придумать.

— Тогда, — пошутил я, — поезжайте в Ирландию к настоящим эфироманам, их там целая секта. Они, конечно, знают более совершенные способы вдыхания, да и эфир у них, наверно, чище. Только умирают они очень быстро, а то были бы счастливейшими из людей.

Инна ничего не ответила и задумалась. Мезенцов поднялся, чтобы уйти, я пошел с ним. Мы молчали. Во рту неприятно пахло эфиром, папироса казалась горькой.

Когда мы опять зашли к Инне, нам сказали, что она уехала, и передали записку, оставленную на мое имя.

«Спасибо за совет, милый Грант! Я еду в Ирландию и, надеюсь, найду там то, чего искала всю жизнь. Кланяйтесь Мезенцову. Ваша Инна.

P. S. Зачем вы тогда отняли у меня эфир?»

Мезенцов тоже прочитал записку, помолчал и сказал тише обыкновенного:

— Ты заметил, как странно изменились после эфира глаза и губы у Инны? Можно подумать, что у нее был любовник.

Я пожал плечами и понял, что самая капризная, самая красивая девушка навсегда вышла из моей жизни.

— Надеюсь, наши гости остались довольны, Филипс? Приглашением знаменитой балерины мы всех затмили. Не правда ли? Как, однако, устаешь, занимая гостей. Пожалуй, легче обдумать несколько крупных дел, чем просидеть три часа и болтать всякий вздор, — сказал мистер Джонс своему другу, входя в кабинет. — Посмотри, пожалуйста, кто это там упражняется в красноречии? — спросил он неожиданно, прислушиваясь к разговору, доносившемуся из соседней комнаты.

Филипс осторожно приоткрыл дверь, откуда ясно слышалась пламенная речь индийского раджи, который, в качестве богатого и интересного человека, был в числе других, приглашенных на завтрак…

— Я никак не думал, мисс Карецки, — говорил тот, — что русские женщины обладают такою гибкостью, изяществом и страстностью. Ваши танцы и экстаз напомнили мне родину: наши танцовщицы так же легки, полны грации и огня. Но, глядя на вас, начинаешь понимать, что им недостает настоящей школы. Вы превзошли все, чего может достигнуть человек в этом трудном и священном искусстве. Вдохновение руководило вашими движениями: мне кажется, во время танца вы делаетесь тоньше, воздушнее, и тело ваше становится прозрачным и похожим на образ духа, который, по преданиям, носится у наших алтарей… Меня трудно чем-нибудь удивить, но, увидев ваши танцы, я был поражен. Я убедился, что вы одна из тех исключительных натур, пред которыми преклоняются, как пред обладающими силою, данною немногим существам, заслужившим своими душевными качествами доверие богов..

— Слушая вас, я могла бы подумать про себя Бог знает что. А между тем я только танцовщица, прошедшая тяжелую школу жизни.

— Тяжелую школу? Неужели вы, при ваших дарованиях, испытали тягость жизни? Вы?! Такая красавица! Ведь из глаз ваших струятся лучи счастья, а губы обещают райское блаженство тому, к чьим устам они прикоснутся. Представляю себе упоение человека, когда его обнимут эти белые руки, хрупкие, как лепестки лилии, и когда дыхание весны обвеет счастливца своим ароматом..

Вера Георгиевна встала.

— Вы, кажется, боитесь меня? Отчего? Во мне говорит то же вдохновение, которое руководит и вами. В присутствии красоты я вдохновляюсь, а любовь к красоте побуждает меня работать. Она принудила меня изведать все тайны браминов и научиться тому, чего почти никто из людей не знает. Эта же любовь заставляет меня заниматься делами, накапливать золото, драгоценности, шелка, брильянты, чтобы в моем сказочном дворце предложить их женщине, соединяющей в себе все представления человека о Красоте, Поэзии и Грации… Такая женщина мне до сих пор не встречалась. Вы — первая!.. Не сердитесь, простите меня, ведь я надеюсь только на ваш мимолетный взгляд, на ласковую улыбку и на разрешение коснуться губами вашей душистой руки.

Вера Георгиевна направилась к дверям.

— Простите, сэр, слова ваши кажутся мне странными.

— Неужели женщину, заставляющую пред собой преклоняться, могло оскорбить мое восхищение? Слугам вдохновения не нужны условности… Я люблю вас… Уедем в Индию…

— Замолчите!..

Рука танцовщицы протянулась было к кнопке звонка, но так и застыла в воздухе.

Под взглядом раджи танцовщица окаменела.

Из глаз индуса лились на нее лучи таинственного света и лишали ее движения.