Чтение онлайн

Именно такого рода письма Дизраэли, по-видимому, имел в виду, когда сказал Мэтью Арнолду: «Лесть по вкусу всем, и, обращаясь к члену королевской семьи, льстите, не боясь перехватить через край». Однако в отношении к королеве Дизраэли не был так циничен, как можно предположить, судя по этому высказыванию. От лести в адрес Виктории он получал истинное удовольствие, а еще большее, когда картинно преклонял перед королевой колено. Если его лесть и казалась не вполне чистосердечной, то она была фальшивой не более, чем идеализированный портрет, и как нельзя лучше говорила о том, как, по мнению Дизраэли, следует обращаться к королеве ее преданному слуге. Со временем он даже стал сравнивать Викторию с «королевой фей», используя образ из поэмы Спенсера [92] . В 1875 году он поблагодарил ее за подаренный букет, написав: «Не иначе как это был дар феи, присланный другим монархом — королевой Титанией [93] , которая со своими придворными на затерянном в море острове собирает волшебные цветы и посылает их людям. У тех же, кто их получает, как говорят, голова идет кругом».

Результат не замедлил сказаться. В шестидесятые годы тот, кого Виктория некогда презирала, стал ее любимым политиком. Она послала Дизраэли книгу речей принца Альберта, сопроводив ее письмом, в котором выражала «глубокую благодарность за то, что он отдал дань памяти ее возлюбленного великого супруга». Королева оказала Дизраэли честь — а это говорит о многом, — пригласив его и Мэри-Энн на торжество для узкого круга по случаю свадьбы принца Уэльского, что вызвало зависть высшего света.

Их связь окончательно укрепилась в 1868 году, когда Дизраэли стал премьер-министром. До конца срока, а затем, когда он был переизбран, Дизраэли писал королеве и встречался с ней регулярно. Но это общение так и не стало для него привычной рутиной, и он каждый раз обращался к ней с неподдельным волнением и почтительностью. Эта рыцарственная преданность все более приобретала черты влюбленности. Согласно традиции, когда новый премьер-министр являлся во дворец, чтобы получить назначение из рук монарха, этот ритуал назывался «целованием рук». Но в 1876 году, после важной победы в области законотворчества, Дизраэли в буквальном смысле целовал руки королеве. Со словами «я полагаю, мадам, что могу притязать на благодарность», он трижды поцеловал руку Виктории, и, как он вспоминал, «она ответила мне пожатием». Эта странная, но трогательная деталь приводит на память записку, отправленную им Мэри-Энн во время жениховства, в которой Дизраэли просил ее снять перчатку, чтобы он мог сжимать ее руку. А когда Виктория писала о первом визите Дизраэли во дворец после его переизбрания в 1874 году, она с восхищением отметила его слова: «Он несколько раз повторил — что бы я ни пожелала, непременно будет исполнено».

Разумеется, речи о реальном романе между королевой и ее премьер-министром не могло и быть. Скорее, Дизраэли использовал с Викторией те же приемы, которые всегда пускал в ход, чтобы добиться расположения пожилых дам. Как и в случае с Сарой Остен, Мэри-Энн и миссис Бриджес-Уильямс, он заверял королеву в своей преданности и просил о ее благосклонности. И королева, которая была абсолютно несклонна к романтическим отношениям в обычном смысле слова, все же отвечала на окольные подходы Дизраэли. Она даровала ему исключительные привилегии и даже позволила сидеть в своем присутствии, чем не мог похвастать ни один премьер-министр.

Такое сближение, естественно, пришлось по вкусу далеко не всем. Не вызывало одобрения, что королева — а ей следовало оставаться выше политических партий — оказывала столь очевидное предпочтение Дизраэли перед Гладстоном, поскольку считала последнего самодовольным и лишенным чувства юмора. Еще резче была реакция на то, что Дизраэли снова вторгся на территорию, куда еврею входить не полагалось. Один родовитый виг жаловался, что «этот еврей, самый ловкий зверь полевой [94] , подобно искусителю Евы втирается в доверие нашей госпожи!» Со временем отношения между Дизраэли и королевой стали политической проблемой. В 1876 году Дизраэли внес на рассмотрение парламента Билль о королевских титулах, где предлагал добавить к титулу Виктории «императрица Индии». Это изменение титулования, имевшее целью поднять престиж английской короны в Индии и, что особенно важно, наделить английского монарха тем же имперским статусом, что и у русского царя, обсуждалось в течение многих лет. Однако противники этого новшества считали предложенный законопроект лишь плодом тщеславия королевы, поощряемого льстивым Дизраэли; в результате он был принят только после упорной борьбы.

Билль о королевских титулах показал, что предложение, которое могли счесть вполне безобидным, исходи оно от любого другого политика, вызывало подозрение, если его автором выступал Дизраэли. В романах он часто распространялся о своей любви к Востоку, о «великой азиатской тайне» и о том, что горд принадлежностью к восточному народу. Все это позволило его противникам увидеть в новом титуле королевы свидетельство замысла Дизраэли превратить Британскую империю в восточную деспотию. Читатели «Танкреда», в частности, могли вспомнить сцену, в которой Фахредин с жаром советует: «Пусть королева Англии соберет большой флот, погрузит на корабли все свои сокровища, золотые и серебряные слитки, драгоценную посуду и оружие и в сопровождении всего двора, вельмож и министров переедет из Лондона в Дели, новую столицу империи». Эта речь писалась как чисто комедийная, как пример бессмысленных планов не знавшего удержу Фахредина. Но теперь, когда Дизраэли имел реальное влияние на королеву, эти слова приобрели зловещий смысл.

Дизраэли в костюме Аладдина на карикатуре в журнале «Панч» по поводу Билля о королевских титулах.

Из-за превратности исторического процесса (а отнюдь не во исполнение старого тайного замысла) во второй срок пребывания Дизраэли на посту премьер-министра Восток действительно завладел его вниманием. При этом увлеченность Дизраэли Востоком в его романах всего лишь помогла ему действовать смело, когда того потребовали обстоятельства. Это случилось в 1875 году, когда обанкротившийся хедив Египта заявил о своей готовности продать принадлежавшие ему акции Компании Суэцкого канала. Незначительное большинство акций уже приобрела одна французская фирма, и теперь другой французский участник торгов пожелал приобрести пакет хедива. Канал был открыт всего шесть лет назад, но связь между Британией и Индией во многом осуществлялась через него, и Дизраэли был уверен в жизненной необходимости соблюсти интерес Англии в этой компании.

Однако члены кабинета Дизраэли не хотели рассматривать этот вопрос, да и к тому же парламент, который должен был бы голосовать за выделение средств на покупку акций, ушел на каникулы. Французский претендент имел опцион, срок окончания которого приближался, и, если бы британское правительство не смогло выложить деньги немедленно, хедиву пришлось бы продать акции французу. И вот ощущение драматизма ситуации и любовь к геополитическим интригам подвигли Дизраэли на смелый шаг. В середине ноября он связался с Ротшильдами и попросил срочно предоставить ссуду в четыре миллиона фунтов для покупки акций. Монтегю Корри, доверенный секретарь премьер-министра, оставил впечатляющий, если и не вполне точный отчет о своей встрече с Лайонелом де Ротшильдом. На вопрос Ротшильда: «Кто выступает поручителем?» — Корри ответил: «Британское правительство». Тем не менее все закончилось благополучно, ссуда была предоставлена, и Британия приобрела акции канала. Дизраэли написал об этом королеве в типичном для него бьющем на эффект стиле: «Все улажено, мадам, теперь это ваше. Французское правительство побеждено».

Интрига с Суэцким каналом стала, возможно, самым знаменитым эпизодом во всей карьере Дизраэли. Однако чем внимательнее рассматриваешь факты, тем прозаичнее представляется все это дело. Вопреки тому, что Дизраэли сообщил королеве, «это», то есть канал, он не приобрел. А приобрел он миноритарную долю в компании, которая собирала плату за прохождение канала, контрольный же пакет акций остался у Франции. При этом компания не имела возможности закрыть канал или воспрепятствовать кораблям любой страны им пользоваться. Если бы Франция, Египет или кто-нибудь еще попытался закрыть Суэцкий канал, Британии, чтобы обеспечить к нему доступ, пришлось бы начать военные действия независимо от того, владела ли она акциями или нет. Точно так же Дизраэли вовсе не переиграл Францию. На самом деле французское правительство, уважая желания Британии, еще раньше приняло решение отказаться от приобретения этих акций.

Короче говоря, успех Дизраэли был в основном символическим. Но благодаря его богатому воображению этот символ стал столь ярким. Любое британское правительство сочло бы Суэцкий канал важным для страны, но поскольку Дизраэли издавна демонстрировал свою «восточную» ориентацию, его заинтересованность в канале выглядела частью грандиозного замысла по усилению британского могущества на Востоке. Его решительные действия по приобретению этих акций оказались эффектной проделкой прирожденного романиста.

Помимо прочего, обращение Дизраэли к Ротшильдам было вполне в духе его фантазий о еврейском могуществе, которым он предавался в своих романах. Ссуда Ротшильдов на самом деле оказалась откровенно прибыльным делом: как только парламент собрался на очередную сессию, долг был выплачен с приличными процентами (чересчур приличными, по мнению некоторых). Но поскольку Дизраэли в свое время придумал Сидонию, вся эта сделка в духе Сидонии предстала как впечатляющий пример тайных связей евреев, вершащих свои дела из-за кулис. Действия Дизраэли на посту премьер-министра практически не имели отношения к его фантазиям и сочинениям, чего нельзя сказать о восприятии этих действий обществом. Ценой создания его собственного мифа стала необходимость жить внутри него.

Одиннадцатого августа 1876 года Дизраэли в последний раз выступил с речью в Палате общин. На следующий день стало известно, что королева пожаловала ему титул графа Биконсфилд. Принять титул Дизраэли заставили возраст и состояние здоровья, а отнюдь не тщеславие. Во время предыдущей сессии из-за физической слабости премьер-министра дела в парламенте шли ни шатко ни валко. Став пэром, он мог возглавлять кабинет от Палаты лордов, где работа велась неспешно, а тяжкий труд, связанный с участием в парламентских дебатах и управлением партией, переложить на плечи заместителей. Поначалу Дизраэли даже пустил слух, будто он готов покинуть пост премьер-министра, но это была лишь одна из его излюбленных уловок, к которым он прибегал, чтобы держать в узде своих приверженцев, а потому он вряд ли расстроился, когда кабинет настоятельно попросил его остаться. «В правительстве есть отменные умы и благородные сердца, но только один становой хребет», — услышал он от члена своего кабинета.