Чтение онлайн

– Теперь дети, – приказал распорядитель, и все вокруг расступились.

Оберегая руками живот, нагнулась над отцом Анжелика, с другой стороны – Элона. Страшно было уже не смотреть на мертвого отца, а страшно было смотреть друг на друга.

– Теперь остальные, – разрешил не на шутку распереживавшийся мужик и первым подошел к «уважаемому Олегу Ивановичу».

Ни Римма, ни Анжелика не видели момента, когда гроб опускали в могилу, около них хлопотала ставшая почти родной бригада «Скорой помощи». И только Дуся, неподвластная никакому морозу, прижав к себе превратившуюся в сосульку Элону, стояла до последнего, пока кладбищенские старатели не прикрикнули на них озабоченно:

– Мамаша! Не мешайте делать дело. Езжайте поминать сына и внучку с собой забирайте. Рановато ей пока. Живите еще.

– А? – не поняла Евдокия и хотела было сделать шаг в их сторону, но подбежал юркий распорядитель и затараторил:

– Я все понимаю… Сын… Но люди замерзли… Пройдите в автобус… Ждут…

– Пойдем, девочка, – прошептала Дуся замороженной кладбищенским холодом Элоне и бережно повела свое сокровище к большому автобусу, на который вполне можно было бы привинтить табличку «Остальная жизнь».

«Сколько ее еще осталось?» – размышляла Евдокия, постукивая пальцами по столу в ожидании ответа, адресованного Тому, кому не было никакого дела до бед и радостей осиротевшего селеверовского семейства, а потом, кряхтя, бродила по закоулкам опустевшей четырехкомнатной квартиры, пугая парализованную смертью Олега Римку.

– Ма-а-а-а, – мычала встревоженная Селеверова, тыча скрюченным пальцем в темные углы.

– Что, милая? Что, моя хорошая? – склонялась над ней Дуся и вытирала с подбородка непроизвольно пущенную слюну. – Попить?

Римка замирала от звука Дусиного голоса и, мелко потряхивая коротко остриженной головой, тянула к ней руки.

– Устала сидеть-то? – с лету расшифровывала Ваховская Римкино мычание и поднимала больную с дивана: – Походим? Давай походим… Ножками… Ножками, – подбадривала она Селеверову, как поддерживала бы, наверное, годовалого ребенка, от усталости просящегося на руки. – Доктор сказал ходить, – объясняла она безответной Римке и направляла нетвердый шаг.

– Мм-ммы-ы-ы, – пыталась что-то произнести Селеверова и останавливалась.

– Устала уже? – догадывалась Евдокия и послушно вставала, внимательно вглядываясь в перекошенное Римкино лицо.

– Ничего, – успокаивала Дуся больше саму себя и для этого вспоминала слова участкового невропатолога: – Ты у меня еще побежишь! Еще внуков нянчить будешь… Подумаешь, инсульт, люди вон с контузиями живут и ничего… Ходить надо! – заглядывала она в непроницаемое лицо Селеверовой и переспрашивала, четко выговаривая слоги: – Слы-шишь ме-ня?

Римка смотрела сквозь Дусю и мелко вибрировала.

– Не слышишь, – махала рукой Ваховская и подталкивала спутницу к возобновлению движения. – Ходить! Ходить! Движение – это жизнь, – подытоживала она, не сомневаясь в правоте лозунга.

Покормив Римку, Евдокия давала ей отдохнуть, а потом клала на свои колени ее крошечные ножки, снимала шерстяные носки и часами массировала той стопы. Селеверова безучастно смотрела на шевеление Дусиных пальцев и улыбалась искривленным ртом.

– Как мама? – звонила дотошная Анжелика и расспрашивала об успехах восстанавливавшейся после удара Римки. – Речь вернулась?

– Почти, – лукавила Дуся и пыталась задать встречный вопрос.

– Попроси ее что-нибудь сказать, – требовала Лика, не веря на слово.

– Не буду, – отказывалась Евдокия.

– Понятно, – принимала к сведению Анжелика и продолжала допрос: – Она ходит?

– Ходит, – снова лукавила Дуся, а потом исправлялась: – Плохо, но уже ходит…

– Ты с ней гуляешь?

– Гуляю.

– Подолгу?

– Подолгу врач не велит. Она мерзнет.

– Сейчас же лето! – упрекала издалека Анжелика.

– Ну и что, что лето. Все равно мерзнет. Сама-то как?

– Нормально, – не вдавалась в подробности Лика.

– А Геночка? Растет?

– Он не Геночка, – поправляла Анжелика Вайткене бестолковую Дусю. – Он Гедиминас.

– Не выговорю никак… – признавалась Ваховская, чувствуя, что рассердила строгую воспитанницу.

– Ладно, – закруглялась Лика и давала Дусе инструкции: – Антанас отправил на твое имя перевод. Там немного… Но хоть так… И береги маму. Мой ее почаще…

– Зачем? – изумлялась Евдокия нелепой просьбе.

– Чтоб пролежней не было…

– Че-его? – переспрашивала Дуся.

– Ничего. Пока.

Ваховская не успевала попрощаться, как трубка начинала пикать в ответ. Дуся смотрела на нее как на диво и, протерев фартуком, опускала на рычаг.

– Лика звонила, – сообщала она безмолвной Римке. – Дочка твоя. Помнишь?

Селеверова не реагировала.

– Конечно, помнишь, – отвечала за нее Дуся и рассказывала небылицы: – Поцеловать тебя велела. – Наклонялась к безучастной Римке и целовала ее в висок. – Про Генчика рассказывала. Большой мальчик, смышленый, как Лика. Разговаривает уже, как из пулемета (это в год и два месяца!). Про тебя спрашивает: «Как там баба?» В гости к нам хочет. Поняла? – легко касалась она селеверовского плеча. – Ну, потом поймешь. Время еще не пришло.

Эту же фразу приходилось повторять и безутешной Элоне, чувствовавшей себя предательницей по отношению к матери.

– Никакая ты не предательница! – успокаивала ее Дуся и громко сопела в телефонную трубку. – Чего лишний грех на себя наваливать? Подумаешь, замуж за сирийца вышла. Эка невидаль! А как же?! Женщина должна быть замужем.

– Предательница, я знаю, – винилась Лёка, вызванивая Евдокию из своего далекого сирийского далека.

– Как там? – обрывала ее Ваховская. – Жарко?

– Безумно! – кричала Элона. – Мама как?

– Лучше, – обнадеживала Дуся. – Ходит понемногу, говорить пытается. Плохо пока, но врач обещает.

– А сама ты как?

– Я-то? – улыбалась Ваховская. – Я хорошо.

– Ты береги себя, Дусечка, – плакала Элона, не стесняясь показаться размазней. – Я вот как подумаю, как ты там… одна… места себе не нахожу.

– Я не одна, – поправляла ее Евдокия. – Я с Риммой.

– А она поправится? – не могла успокоиться Лёка.

– Поправится, – обещала Ваховская и, увидев в зеркале, как крутит головой Селеверова, видимо в поисках источника звука, радостно кричала: