Берия. Лучший менеджер XX века.
Шрифт:
В воспоминаниях того же Михаила Александровича Садовского, опубликованных в имеющем, увы, мизерный тираж в 750 экземпляров 11-м выпуске за 1997 год «Истории Атомного проекта» Курчатовского института, есть и еще два поразительных свидетельства, касающиеся Берии. Садовский пишет, что сразу после взрыва, «воспользовавшись ситуацией», он отправился на поле.
В его центре, там, где стояла башня, он увидел сравнительно небольшую впадину и «блестящий, стеклообразный слой оплавившегося грунта. Оскальзываясь, по нему, подскакивая, ползал обгоревший орел-беркут». Садовский знал, что долго оставаться здесь нельзя (собственно, сразу после взрыва в этой точке было такое количество рентген, что здесь вообще нельзя было быть, но…), и направился обратно.
«Едем обратно, — вспоминал Садовский, — и вдруг видим еще одну машину, выезжающую из-за развалин. Оказалось, что сам Л. Берия со своими приближенными (антибериевский «негатив» во всех вбили так, что иного слова М.А. не нашел, хотя Берия ехал не с «приближенными», а с товарищами и коллегами. — С.К.) одним из первых, если не первый, сумел выбраться на место взрыва. Он спросил меня, что я видел, и когда я сказал, что обгоревшего орла, то Берия и его команда долго хохотали, приговаривая: «Он видел орла!»
В такой реакции Берии не было бессердечности. И дело не только в том, что он и его «команда» четыре года назад вышли из такой войны, что чувствительность неизбежно притуплялась. Хохот стал нервной разрядкой после пережитого напряжения. К тому же едущие в эпицентр взрыва опять испытывали напряжение — они ведь знали, что ехать туда очень опасно! Однако желание да и необходимость увидеть самим превозмогли осторожность.
За два года до этого, в 1947 году, из-за панической радиофобии пришлось заменить на комбинате № 817 приехавшего с Музруковым директора Воскресенского химкомбината. Он, назначенный главным инженером, заявил, что физически не может работать на атомном объекте (хотя химические производства тоже никогда курортами не были). Именно отказ воскресенца позволил Музрукову попросить Берию назначить на должность главного инженера Славского.
А Берия имел крепкие нервы да и пытливость имел немалую. И еще — чувство ответственности. Он обязан был доложить Сталину: «Да, товарищ Сталин! Был в центре сам, лично! Все видел и на корке стеклянной стоял! Бомба есть!» Хотя Сталин будет смотреть фильм, первыми зрителями которого стали участники опыта вместе с Берией. Вот как описал этот без преувеличения исторический киносеанс Садовский:
«Успели проявить и кинофильм, который в связи со срочным отъездом Берии решили продемонстрировать прямо в оптической лаборатории полигона. Именинником… был мой друг Г.Л. Шнирман… Решили, что он заслужил честь самолично продемонстрировать Берии результаты своей работы. В… лаборатории… установили кинокамеру, наладили затемнение. Собралось около 30 зрителей, в том числе и Берия со своими приближенными (увы, опять! — С.К.). Георгий Львович с нескрываемым удовольствием занялся кинопроектором, зарядил пленку, затемнил помещение и попросил разрешения начинать. Получив согласие, включил проектор, и вдруг сильная вспышка, взрыв!.. Все в ужасе, молчание. Наконец Георгий Львович заявляет: «Лампочка лопнула. Сейчас поставим новую». Поставил, включил, все с удовольствием посмотрели и весело разошлись».
Весело разошлись… И никто из «приближенных» «сталинского сатрапа» Берии после вспышки и взрыва (!) не кинулся в темноте хватать «террориста» Шнирмана… Никто после сеанса не начинал следствия с пристрастием. Все весело разошлись. Потому что были нормальными людьми с нормальными реакциями, а этот инцидент ничего, кроме смеха, вызвать не мог.
УСПЕХ есть успех, и все понимали, что те, кто его обеспечивал, будут награждены. Но вокруг первых «атомных» наград тоже обвилась очередная антибериевская клевета: мол, Берия распорядился давать награды по принципу: кому в случае неудачи был определен расстрел, тому дать Звезду Героя. Кому — максимальный срок заключения — тому орден Ленина и т. д. Этой клеветой не погнушался, например, профессор В.Я. Френкель в статье, опубликованной в № 7 журнала «Звезда» за 1990 год.
Другой миф — о возможных репрессиях в случае неудачи — распространялся после расстрела Берии даже почтенными людьми из оружейной среды, но это тоже был всего лишь антибериевский миф, как и россказни о постоянном якобы страхе Курчатова перед Берией. Профессор В.А. Цукерман, Герой Социалистического Труда из «Арзамаса-16», в книге «Люди и взрывы» сообщает, что любивший придумывать «острые словечки и обороты» Курчатов публично употреблял словцо «рукребята» (сокращенное «руководящие ребята»), величая так всех, «начиная от заместителя министра».
Так о каком «страхе» тут можно говорить? И о каких «дублерах», которые в случае неудачи якобы начали новые работы вместо репрессированных Курчатова и его коллег?! Это ведь чепуха даже с чисто деловой точки зрения! В работах по урановой проблеме были заняты все лучшие силы страны, и Сталин это прекрасно знал.
В некотором отношении ложь о страхе «атомных» репрессий напоминает мне ложь о роте, расстрелянной-де собственным заградительным отрядом. После такого идиотского расстрела заградотряд вынужден был бы принять удар атакующих немецких войск на себя, поскольку сам лишил бы себя «щита» в виде роты. И уже по этой причине никто никогда ни одной своей роты не расстрелял. Так и тут! Ни о каких возможных репрессиях никто не думал — тогда! Это в хрущевские уже времена после первого «отказа» на испытаниях некий бравый полковник госбезопасности хотел «начать следствие». Но и тогда министр Малышев просто грубо отшил его. Хотя и этот, уже часто гуляющий по страницам «исторических исследований», эпизод известен всего лишь со слов многолетнего Главного конструктора ядерных зарядов академика, генерал-лейтенанта Е.А. Негина и не может рассматриваться как абсолютно достоверный. В чекистской среде ходило 15 версий поимки Савинкова, но и в среде оружейников имеется свой фольклор…
Что же до наград, то вопрос о них решался спокойно и по-деловому. Генерал А.С. Александров из ПГУ (потом он был некоторое время начальником КБ-11 в Сарове), вспоминая, свидетельствовал, что именно Берия, после того как РДС-1 была успешно испытана, при обсуждении вопроса, как надо награждать оружейников, стал инициатором постройки — в награду за счет государства — дач ведущим оружейникам, выделения им автомобилей и т. д.
Впрочем, это лишь легенда, хотя для «имиджа» Берии и положительная. Но мне, пишущему эту книгу о Берии, не нужны даже «белые» байки о Лаврентии Павловиче. Правда же о иерархии атомных наград такова…
За почти два с половиной года до того, как РДС-1 была успешно испытана, вышло подписанное Сталиным совершенно секретное Постановление Совета министров СССР № 627-258сс от 21 марта 1946 года, где заранее были установлены виды наград и поощрений за научные открытия и технические достижения в области использования атомной энергии.
Предусматривалось пять типов премий. И о первой премии было сказано так:
«1. Первая премия присуждается за решение одной из поименованных ниже задач:
а) за разработку проверенного и принятого к промышленному применению метода получения плутония;
б) за разработку проверенного и принятого к промышленному применению метода выделения урана-235;
д) за создание проверенной конструкции атомной бомбы…»
То есть всё: звания Героев и лауреатов, крупные денежные премии (до миллиона рублей), домаособняки с обстановкой, легковые автомобили, право бесплатного проезда для себя и членов семьи в пределах СССР всеми видами транспорта (Хрущев это право у оружейников отобрал) и т. п., все это было определено заранее!
Но оружейников награждали тайно. Тайно потому, что был скрыт сам факт успеха — сообщение ТАСС от 25 сентября 1949 года, сделанное «в связи с заявлением президента США Трумэна о проведении в СССР атомного взрыва», имело стратегически дезинформационный характер. Факт взрыва отрицался, и фиксация его Западом связывалась со «строительными работами больших масштабов».
В Заявлении ТАСС, в частности, говорилось:
«Что же касается производства атомной энергии, то ТАСС считает необходимым напомнить о том, что еще 6 ноября 1947 года министр иностранных дел СССР В.М. Молотов сделал заявление относительно секрета атомной бомбы, сказав, что «этого секрета давно уже не существует»… Научные круги Соединенных Штатов Америки приняли это заявление В.М. Молотова как блеф, считая, что русские могут овладеть атомным оружием не ранее 1952 года. Однако они ошиблись…
Следует сказать, что Советское правительство, несмотря на наличие у него атомного оружия, стоит и намерено стоять в будущем на своей старой позиции безусловного запрещения применения атомного оружия…»