Чтение онлайн

Мы отнесли лестницу на место.

— Кто это такой? — спросил я просто так. А вообще-то я догадывался, что очкарик — сын геолога.

— А! — сплюнул сквозь зубы Рахмат. — Я его и знать не хочу, девчонку эту. Позавчера он посуду мыл, вчера картошку чистил, а сегодня — ты сам видел — двор подметает. Как полезу на айву, так всегда вижу — девчачьими делами занимается.

Рахмат опять презрительно сплюнул.

— Ладно, — сказал я. — Пойдём лучше на улицу, погреемся на солнышке. Говорят, осеннее солнце полезно человеку.

— Ха! — усмехнулся Рахмат.

— Не фыркай, — сказал я. — Мы там подождём моего папу. Он должен на обед приехать.

— А, вот это дело! Может, он нас покатает?

— Может быть.

Мой папа шофёр. Иногда он приезжает домой обедать. А пока папа ест, мы сидим в кабине, где пахнет бензином и особым, машинным запахом. Крутим баранку по очереди.

Если папа не спешит, тогда он подвозит нас до универмага, а оттуда мы возвращаемся пешком.

Мы сидим на плоском камне вдвоём, смотрим, как дерутся вороны, и ждём папу. Если одна ворона роняет свой орех, другая на лету подхватывает его клювом и кидается прочь. А та, что осталась без ореха, дразнится от злости:

«Карр, ка-арр-р! Карр!»

Мы смеёмся. «Кар» по-узбекски значит «глухой». Разве глухие вороны бывают?

Мимо нас проходит очкарик. Его босоножки мягко ступают по жёлтым листьям, усыпавшим дорогу. Рахмат отворачивается, лениво говорит мне, кивая на разгалдевшихся ворон:

— Эк они разорались!

Папа всё не едет. Солнце уже отодвинулось и спряталось за урючинами и яблонями, и вороны притихли, будто надоело им драться.

— Послушай, — говорит Рахмат, поёрзав на месте, — пойдём к универмагу: ведь твой папа всегда едет мимо универмага. Мы остановим его, и он довезёт нас до дома.

— Пошли, всё равно уже солнца нет, — отвечаю я.

Мы сразу всё увидели.

Папина машина стояла за углом универмага, у будочки, где написано «Табак». И папа, стоя у круглого окошка, с кем-то разговаривал.

Мы увидели, как вдруг машина тронулась с места, как из кабины выскочили мальчишки и бросились врассыпную. А машина, глухо урча, прямо направилась к канаве, где возились водопроводчики.

Они работали, сидя на корточках, и не замечали, как тяжёлая машина надвигалась на них. Ещё десять шагов — и грузовик врежется в канаву, наедет на водопроводчиков.

Я хочу закричать, но не могу — оцепенел от ужаса. И тут из универмага кто-то выскакивает, прыгает в кабину. Машина резко останавливается, скрипнув тормозами. Водопроводчики удивлённо поднимают головы. Они только теперь поняли, какая им грозила опасность.

Папа бросается к машине. Но тот, кто остановил машину, уже вышел из кабины и исчез в толпе, которая собралась вокруг. Папа ищет его глазами, но не находит. Потом что-то объясняет милиционеру и уезжает.

Когда я пришёл домой, папа сидел за обедом. Мама стояла напротив, скрестив руки.

— Я только папиросы хотел купить, — рассказывает папа взволнованно, — и поэтому не выключил мотора. Если бы не этот мальчишка, который выскочил из универмага…

— Ай! — испуганно вскрикнула мама и бессильно опустилась на стул. — Он опрокинулся вместе с машиной?!

Папа вскочил, подал ей воды.

— Успокойся, пожалуйста, — сказал он. — Я же тебе объяснил, что всё обошлось благополучно. Вот этот-то парнишка, он примерно одного возраста с нашим Мурадом, и остановил машину. Ручной и ножной тормоза привёл в действие, пострелёнок, да сделал это так, будто он шофёр первого класса!

Папа отхлебнул воды, потому что сам тоже разволновался.

— Слава богу, всё обошлось, — вздохнула мама. — А чей это мальчик? Откуда он?

Папа помолчал, пожал плечами:

— Не знаю, остановил машину, соскочил и исчез. Я даже лица его не запомнил, боюсь, встречу — не узнаю.

Я опустил голову, повернулся и вышел. Я знал, кто был этот мальчик. Я видел его, и Рахмат тоже видел.

Это был очкарик, наш новый сосед.

Газета валялась на полу. Изорванная на кусочки, смятая и истоптанная грязными башмаками. Три дня мы её писали и раскрашивали. Только вчера вывесили рядом с доской. А теперь она валялась на полу.

Ребята столпились у дверей, где раньше висела газета.

— Надо же, а! — удивлялись одни. — Изорвать на мелкие-мелкие кусочки! Кто же это, интересно?

— Ни стыда, ни совести! — возмущались другие. — Кто мог это сделать?

— Кто мог! — воскликнул вдруг Рахмат. — Конечно же, те, кого критиковали.

Все притихли.

А критиковали в газете Аскара, который вечно жуёт на уроках, и Тургуна за то, что всегда опаздывает да ещё в чехарду играет в классе. Конечно же, газету изорвал один из них. Но кто?

Вопрос повис в воздухе. И опять все принялись гадать.

— Аскар не мог, — сказала Насиба. — Ведь он такой коротыш!

— А может, он на стул забрался?

— Куда ему, всё равно не достанет!

— Подпрыгнул и достал!

— Подождите! — вскричал Рахмат. — Не спорьте. Я знаю, это сделал Тургун. Он выше всех в классе — это раз. — Рахмат загнул мизинец. — А когда мы оформляли газету, он заглядывал в дверь и строил нам рожи — это два. — Он загнул второй палец.

— И его критиковали — три! — сказала Насиба. — Надо дать ему взбучку! — решительно махнула она кулачком. — До каких пор будем терпеть его выходки?

— Правильно! — обрадовалась Джамиля. — Вы только посмотрите на его парту.

Ребята окружили обшарпанную, изрезанную парту. Она была облита чернилами, откидная крышка пестрела буквами «К» и «Т». И чего только на ней не было вырезано: якорь, самолёт, пароход и ракеты.

— Ты тоже хороша! — возмутилась Насиба. — Сидишь с ним вместе и молчишь!

— Легко сказать! — протянула Джамиля. — Попробуй только пикни, а домой будешь идти… Ой!..

Джамиля проворно юркнула в сторону и спряталась за спинами подруг. В распахнутое окно медленно лезла нога в узконосом ботинке. Затем появилась вторая нога, затем туловище и, наконец, ухмыляющаяся, довольная физиономия Тургуна. Он спрыгнул в класс и верхом уселся на парту. Все смотрели на него, хмурые, молчаливые.

— Ты не можешь через двери ходить, да? — крикнула из своего укрытия Джамиля.