Чтение онлайн

— Садитесь, — сказал офицер.

Машина выехала из КПП и помчалась сквозь темные леса.

Ехали молча.

Вдруг открылось громадное зарево, в ярко освещенном небе летели голуби и воздушные шары, с неба свешивались гирлянды разноцветных лампочек и пышные букеты цветов, пахло дорогими духами, слышалась красивая музыка…

— Москва! — сказал офицер.

Остановились у мраморного здания, поднялись по ступенькам, вошли.

На стенах висели портреты государственных деятелей, среди которых Роза вдруг увидела портрет своего отца.

«А мы с матерью считали его алкоголиком, пропащим человеком!» — успела подумать Роза, и они вошли в большую комнату с хрустальной люстрой и тяжелыми портьерами.

— Роза Кульбакина по вашему приказанию доставлена! — доложил сопровождавший ее офицер, и прямо из стены к ним вышел Главнокомандующий.

Роза испуганно попятилась к двери.

— Не бойтесь, Роза! — сказал он. — Я пригласил вас сюда, чтобы лично выразить вам благодарность за проявленные вами мужество, стойкость и героизм! Я знаю — к вам по ночам стучались в дверь, но вы ее не открыли! Вы никого не совратили и сами не совратились! Мне приятно вас видеть! Если у вас есть какие-то просьбы, пожелания — скажите, не бойтесь, не стесняйтесь! Может, вы нуждаетесь в чем-нибудь? Не хотели бы вы, например, остаться в Москве? Здесь, если вы пожелаете, вам могут сделать пластическую операцию, вы станете красивой девушкой, выйдете замуж и будете жить счастливо… Может, вам лондатон нужен? Губная помада? Тушь, сережки? Я могу распорядиться, и специально для вас изготовят медаль «За стойкость при стуке в дверь в условиях ракетного дивизиона, расположенного в глухих, болотистых лесах»… Ну что же вы молчите, Роза Кульбакина?

«Что же я молчу?!» — в ужасе думает Роза.

Ее душат слезы, она всхлипывает, плачет — и в это время звенит будильник, пора на кухню.

Жил-был Гантенбайн Арнольд Мефодьевич, и держал он кабана; кормил его отходами из столовой Дома творчества композиторов, где работал сторожем. Кабана кормил, сам питался. А чем плохо?

И вот когда пруд сковало льдом, а в лесу затрещали деревья, заправил Арнольд Мефодьевич паяльную лампу бензином, наточил немецкий штык и пошел к кабану.

— Не режь меня, Гантенбайн! — взмолился кабан. — Додержи до Нового года — не пожалеешь.

Задумался Арнольд Мефодьевич, вспомнил русские народные сказки и воздержался колоть кабана. Стали дальше жить-поживать, да только кабан наглеть стал: то газету ему почитай, то книгу на ночь. Не исполнишь — орет, визжит, копытами топает. Старается Арнольд Мефодьевич, удовлетворяет кабана, а тот пуще наглеет:

— Хочу на живых композиторов посмотреть!

Упал Арнольд Мефодьевич на колени перед композиторами, сжалились те, пришли к кабану, стали ему свои произведения исполнять — очень ему это понравилось: расчувствовался, слезу пустил, собственную песню «По Золотому кольцу приезжайте в Иваново» изъявил желание спеть и спел, чем весьма растрогал композиторов.

Наступил Новый год. Заправил Арнольд Мефодьевич паяльную лампу бензином, наточил немецкий штык и пошел к кабану.

— Не режь меня, Гантенбайн! — взмолился кабан. — Додержи до Рождества — не пожалеешь!

Задумался Арнольд Мефодьевич, вспомнил русские народные сказки и отложил штык в сторону. Стали они дальше жить-поживать, да только кабан все пуще наглеет:

— Хочу цветной телевизор смотреть! Хочу Фрицше читать! Хочу Рофию Сотару иметь!

Закручинился Арнольд Мефодьевич, да делать нечего — нужно исполнять. Все свои сбережения на кабаньи прихоти пустил, а тот еще издевается:

— А ответь-ка ты мне, Гантенбайн, как ты жизнь свою прожил?

— Хорошо, — отвечает Арнольд Мефодьевич.

Захохотал кабан, мухаком и порванцом обозвал.

Или:

— А ответь-ка ты мне, Гантенбайн, что нужно сделать для полного торжества первого закона диалектики — закона перехода количества в качество?

— Арендный подряд внедрять, гласность и демократию, — ответил Арнольд Мефодьевич.

— Дурак! — захохотал кабан. — Рюриков призвать нужно.

Наступило Рождество. Заправил Арнольд Мефодьевич паяльную лампу бензином, наточил немецкий штык и пошел к кабану. Зашел в сарай и видит — лежит бездыханная грязная глыба, а рядом записка: «Ты уж извини меня, Гантенбайн, но надоела мне вся эта канитель, и решил я принять мышьяк, потому что самая серьезная из всех философских проблем — это проблема самоубийства, и мне удалось ее решить. Мясо мое отравлено, и хотя вы привыкли травить друг друга, я тебя все же очень прошу — не соблазнись сам и не соблазни других. Гуд бай, мой друг».

Поплакал, погоревал Арнольд Мефодьевич, да делать нечего: нужно ведь как-то убытки возмещать. Обработал он кабана паяльной лампой, разделал тушу, сбрызнул чесночным рассолом да и повез на рынок.

Тут и сказочке кондец.

Майское утро, двор. На лавочке сидит бывшая учительница. Из подъезда выходит Митя из неблагополучной десятой квартиры. На его пиджаке позванивают ордена и медали, он щурится от яркого солнца, мечтательно смотрит на крону пушистого клена, загадочно улыбается.

— Время сколько? — спрашивает он.

— Во-первых, Митя, нужно прежде поздороваться, — говорит старуха. — Во-вторых, спрашивать о времени нужно так: «Который час?» Понял?

— Понял, — отвечает Митя и подергивает плечами, чтобы медали звенели.

— А теперь садись рядом со мной, и мы продолжим наши занятия. На чем мы вчера остановились, на каком вопросе?

Митя напряженно смотрит на старуху, шевелит губами, отвечает:

— На коровах!

— Верно, Митя, молодец! — радуется старуха. — Парень ты вовсе не глупый, только педагогически запущенный, но это уже не твоя вина, это вина твоих родителей… Кстати, что за шум был у вас вчера вечером, кто так сильно кричал и страшно стонал?

— Вчера?

— Да, вчера, после программы «Время».

— Это… нет, нельзя мне об этом, — потупившись, отвечает Митя, — нельзя, а не то мне… башку свернут… в канализации утопят… в мусоропровод затолкают…

— Н-да, ну ладно, продолжим наши занятия. Сегодня, Митя, мы поговорим с тобой об индустриализации нашей страны. Тема очень серьезная, будь внимателен! Итак, к концу первой пятилетки…

— А универмаг уже открылся? — встревоженно спрашивает Митя.

— Ну вот, опять ты со своим универмагом! — огорчается старуха. — Ну что ты там потерял, что тебе там нужно?!

Митя снова потупился, молчит.

— Что молчишь? Неужели и об этом тебе нельзя говорить? Скажи, не бойся! Я никому не открою твоей тайны!

— Невеста там у меня…

— Ах, Митя, Митя! Да какие там невесты! Да эти накрашенные дуры смеются над тобой, издеваются, а ты им веришь!

— Нет… невеста, — бормочет Митя, — невеста… скоро мы поженимся… скоро мы всегда будем вместе… мы всегда будем вместе стоять у окна и смотреть на деревья…

И он быстро идет к универмагу.

День был хмурый, ползли тяжелые облака, срывался и тут же таял слабый, синюшный снег.

Кусками жести, толя и проволоки Николай Иванович заделывал в заборе дыру.

Куры бродили по двору, рылись в золе за уборной, и только курица с синей меткой, поджав ногу и прищурив глаз, неподвижно стояла в черном, вскопанном огороде.

Работал Николай Иванович медленно, часто перекуривал.

Соседский больной мальчик, высунув язык, смотрел в окно.

Прогрохотал рейсовый автобус.