Берлинская флейта [Рассказы; повести]
Шрифт:
Из Японии Плисецкая уехала в Италию.
Зима выдалась капризная: то страшные морозы, то неожиданные оттепели, то бесконечные снегопады.
Дудкин был переброшен на участок, где жили иностранные специалисты, — убирать снег и скалывать лед там приходилось особо тщательно.
К вечеру от лопаты и лома дрожали руки и ноги.
В январе Дудкин простудился, но температуры не было.
Больничный не дали.
Простуда тянулась весь январь, а в феврале он заметил, что стал хуже видеть, слышать и произносить слова, к тому же на животе стал расти какой-то коричневый гребень.
— Ничего страшного, — ответили в поликлинике.
По дороге из поликлиники его забрали в вытрезвитель, где ночью он был избит каким-то пьяным.
Он стал еще хуже видеть и слышать и уже совершенно не мог на жэковских политзанятиях произнести слово «МПЛА» или слово «Зимбабве».
— Что-то ты, брат, совсем запаршивел, — говорил ему начальник ЖЭКа Петр Степанович Стучик.
Гребень на животе рос, выпирался под бушлатом.
— Скоро наш Дудкин рожать будет! — смеялись дворничихи.
В конце февраля его из ЖЭКа уволили, но еще весь март использовали для вывозки льда и снега.
А в конце марта вместе с последними глыбами льда и снега его вывезли за город, больше его никто не видел.
Чемоданчик
Серым ноябрьским вечером слесарь службы сжиженного газа Николай Могильный вышел из автобуса «Драмтеатр — Известковый» и пошел домой.
При нем было шестьдесят рублей получки, бутылка вина и кусок колбасы.
Он шел и думал: сейчас приду домой, растоплю печь, нагрею воды, искупаюсь, простирну белье, поужинаю и лягу спать, а завтра утром позавтракаю и поеду на демонстрацию, а после демонстрации, если ничего непредвиденного не случится, приеду домой, пообедаю, посмотрю телевизор и лягу спать.
Он оглянулся и увидел, что за ним идут поселковые хулиганы.
Он пошел быстрее — они тоже.
Он побежал — они побежали.
Тогда он сдернул с головы свою зеленую шляпу и еще более припустил. Он уже подбегал к своей калитке, как вдруг его слесарный чемоданчик распахнулся и на землю с грохотом посыпался инструмент.
Наверное, нужно было продолжать бежать, но Николай остановился, замешкался и был настигнут, избит и ограблен.
Когда все кончилось, он собрал инструмент, приполз в землянку, заполз на диван и натянул на голову одеяло.
Лежал, стонал, уснул…
Проснулся, посмотрел в мутное зеркало, выключил свет и снова лег.
В землянке было сыро и холодно, за кривым окошком дрожала голая вишня и были видны далекие, дрожащие, предпраздничные городские огни…
— С наступающим праздником, чемоданчик, — сказал Николай, обращаясь во тьму. — Молодец, удружил, спасибо… то тебя не откроешь, то ты сам открываешься… Зачем открылся? Нашел где открываться! Ты здесь пять лет живешь, а я, слава богу, сорок пять, и я, наверное, получше тебя знаю наш Известковый! Тут всегда известь висела, тут никогда не знаешь, когда, за что и от кого получишь! Не так сказал — по мусалам, не так посмотрел — по мусалам, молчишь — по мусалам…
Открылся он! А я бы убежал! А где вино, колбаса, деньги? А как я завтра с такой рожей на демонстрацию пойду? А мне нельзя не пойти, я флаг записан нести, и у меня есть прогул в октябре и свежая жалоба от абонента, которому я плохо устранил утечку газа!
Надо же думать немного! Нашел где открываться! Тут разговор короткий: открылся — получи!
Молчишь, фибровый? Что тебе нужно? То тебя не откроешь, то ты сам открываешься! На отдых захотел? Рано — мне тебя на десять лет выдали! А может, тебе надоело быть чемоданчиком слесаря жидкого газа? А что тебе хочется? Может, тебе хочется быть чемоданчиком техника жидкого газа? Инженера? Управляющего? А на свалку тебе не хочется — к дохлым собакам и кошкам?
Молчишь? Может, я к тебе плохо отношусь? А ты видел, как по утрам избивает свой чемоданчик Вашура? А в лучшем ли положении чемоданчик Жижомы? А где они были, что они видели? Нигде и ничего! А ты со мной в Горловке побывал, и в Дебальцеве! Не каждый чемоданчик бывал в других городах. Ты со мной и в пансионате жидкого газа отдыхал! Не каждый чемоданчик отдыхал в пансионате!
Молчишь? Стыдно? А может, тебе надоело быть чемоданчиком Могильного? Может, тебе скучно с Могильным? Может, тебе хочется разгульной жизни? Может, тебе хочется быть чемоданчиком Вашуры или Жижомы? Так иди к ним! Иди — я не держу! Иди к Вашуре, иди к Жижоме! Иди, вымогай с ними деньги у абонентов, пей, гуляй, веселись, но учти — наступит похмельное утро, и ребра твои затрещат!
Может, и мне тебя бить по утрам? Зачем открылся? Дать тебе сейчас?
Молчишь? А может, ты презираешь меня? Может, и ты считаешь меня гнидой и недоноском, которого можно гонять по улицам, бить и грабить?
Молчишь? А может, ты тоже боишься? Может, ты тоже дрожишь? Так ты скажи — вместе будем дрожать и как-нибудь додрожим остаток своей недоносной жизни…
А может, нам уехать отсюда? Может, нам продать нашу землянку и уехать куда-нибудь, где нас еще не знают? Может, нам переехать с тобой в поселок Шлаковый или Кирпичный? Может, там у нас будет другая жизнь?
А может, ты нуждаешься в дамской сумочке? Так ты скажи, и я тебе ее куплю! Займу у Жижомы или Вашуры — и куплю! Какую скажешь — такую и куплю! Я видел в уцененном приличные дамские сумочки — вот и сходим туда!
Молчишь? Или ты хочешь, чтобы я завтра вечером вышел на улицу Резервуарную с ножом? Но что это изменит, чемоданчик? Разве от этого наш Известковый станет лучше?
Молчишь? Презираешь?
…В землянке было сыро и холодно, за кривым окошком дрожала голая вишня и были видны дрожащие предпраздничные городские огни…
Николай натянул одеяло на голову и закрыл глаза…
Что делать?
Да, скоро все кончится: и диван, и газеты, и телевизор, и часы, и телефон, и потолок, и стены, и окно… Ничего не попишешь — пора. Закон отрицания отрицания, закон перехода количества в качество…
Свезут на кладбище, где завод и свинарник, — и все, конец.
А все друзья, жена, родственники — на старом кладбище, где благородство вековой зелени, мрамора, тишины…
Не успел на старое, опоздал…
Конечно, там еще хоронят, но кто походатайствует за одинокого старика?
Ни особых заслуг, ни блата…
Придется тащиться на новое…
Телефона там, конечно, нет… в гости никто не придет…
Дым завода и рев голодных свиней…
И этот Иисус, если он существует, вряд ли туда придет… не захочет тащиться…
Все встанут, а мы будем заседать в каком-нибудь могилкоме… Пусть себе заседают, скажет он, не буду отрывать их от важных дел.