Чтение онлайн

XIII. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С ФЕДОРОМ ВЕРИГИНЫМ ПОСЛЕ ТОГО,

КАК ЕГО УВЕЗЛИ С СОБОЮ АНГЛИЧАНЕ

– Чего ты, Федя, всё молчишь-то? – подзадоривал Федора Степан, скаля свои белые зубы.

– Экий молчаливый! Ты бы поговорил когда...

Но Федор только виновато улыбался и мычал что-то, уставясь глазами в выросшую у

избы травинку, похожую на каменный зверобой1. А Степан, мигнув Ванюшке, отправлялся с

ним вверх дразнить эхо или играть в «Афоньку и барина».

– Идем на Мезень, – бросал Степан в алеющее на закате пространство.

Трень-брень... – откликалась гора, и по всему острову начиналась чехарда поднятых на

ноги отгулов.

– Го-го-го! – кричал Степан, и точно камни густо били по забору или по железной крыше.

Тимофеич сердился: ему не нравилась эта игра.

– Ишь, пёс, как заливается; эк он тявкает, собака! Ишь, ишь!..

Отголосья Степановых выкриков разбегались по пригоркам, пугая пичуг в зеленеющей

1 Каменный зверобой – травянистый папоротник, обычно растущий на каменистых местах.

ивнице и многократно отдаваясь в ушах Тимофеича и Федора, сидевших на бревнах подле

самой избы.

– Афо-онька! – кричал Степан.

– Чего-о, сударь?..– отзывался с противоположной как будто стороны Ванюшка.

– Ты у моих мужиков был?

– Был, сударь!

– Живут хорошо?

– Хорошо-о, сударь!

– А как?

– На сто дворов да пять топоро-о-ов!

Го-го-го-го! – барабанило вдали, за мшистыми буграми.

– Эк его, собаку, разбирает, – кивал Тимофеич в ту сторону, откуда, как галька с горки,

катились Степановы гоготы. – А ты, Федя, сидишь всё? Ты бы поразмялся... А так и

захворать недолго.

– Ногу у меня всё тянет, – гладил Федор правую ногу в колене. – Всё тянет, ровно жилы

все из неё вытягивает.

– Беда!

– Беда, Тимофеич. Так всё не тянуло, да вот уж года три, как снова тянуть стало. Сначала

полегоньку потягивало, а теперь прямо беда!

– Это пуля у тебя там скучает, на свет просится.

– Мне говорил солдат один: с летами, говорит, заскучает.

– Как он тебя хлопнул, англичанин?

– Да вот в колено прямо и хлопнул.

Федор засучил оленью штанину выше распухшего и лоснящегося колена, на котором

кожа была в одном месте скручена в морщинистый узел.

– Как хлопнул, так и тогда очень болело, ровно буравом в кость вкручивало; потом

болеть перестало, прошло. А как привезли меня в Кафрарию1, так и вовсе замечать перестал.

– А далеко до этой Кафрарии твоей?

– Уж не могу тебе и сказать, Тимофеич, – молвил Федор, поправляя штанину на больной

ноге. – Не сосчитать мне было верст.

В подклети корабельной, где мы сидели, в железа закованы, темина была эфиопская.

Далёко, Тимофеич, очень даже далёко.

– И называется она, Кафрария эта, Святая Елена?

– И называется она Святая Елена. Да уж не знаю, почему святая. Я там святости не

видел, а одни слезы и разбой.

– Ну, это ты не можешь знать.

– Отчего же, Тимофеич, не могу? Я там больше десяти лет в форту гнил, и штемпелями,

на огне накаленными, меня там кололи, и пятнали, и язвы мои натирали порохом, чтоб где ни

есть распознать меня было можно.

Федор развязал ремешки на своей кожаной рубахе. Спина у него была рыхлая и белая, а

на левой лопатке отчетливо, при свете дня, багровели огненные закорючки и рогатый конек.

Тимофеич знал, что на английских кораблях такие коньки натыканы повсюду, но ему

невдомек было, что такими же коньками можно метить не одни якоря и ведра, но и живое

человеческое тело.

– Эк они тебя, беднягу! И в коленку и в лопатку!

– Да, уж мечен... – криво как-то усмехнулся Федор. – Но и меченый убежал.

– Так это они тебя за побегство так переметили?

– А то как же? Привезли нас к Елене этой самой. Народу нас всякого, языков – не счесть.

Стали обучать ухваткам пушкарским; что ни день – учат, что ни день – дубцом бьют, а на

ночь в острог запирают. Я тогда и порешил, что убегу. Но куда тут бежать? Куда ни беги – все

едино на море напорешься, к берегу морскому придешь: остров потому что всё равно как наш

1 Кафры – негритянские племена, жившие на юго-восточном берегу Африки. Федор, как видно из дальнейшего,

подразумевает под Кафрарией вообще Африку, с островом Святой Елены и мысом Доброй Надежды.

Берун этот треклятый. Я это всё очень даже знаю, но мечта меня всё точит, и ученье мне в

голову нейдет: все примечаю, как и куда ведут там дороги, и как они ворота в остроге

запирают, и где дозорщики у них там порасставлены. А по ночам не спится мне, всё думаю и

думаю, и Марью вспоминаю, и как на Мезени у нас, и Алёнка моя... А как засну, так всё это

мне снится, и так страшно всё это мне снится, что бегу я с Алёнкой на руках, а они за мной

гоняются на конях быстрых...

Тимофеич, придвинувшись вплотную, стал гладить рукою больную ногу Федора, только

изредка вставляя: «Так, так» – и ласково заглядывая ему в голубые его глаза. А Федор

продолжал, не останавливаясь:

– Это, как говорится: тут мне мало спалося, да много во сне виделося. И снилось это мне

там целых три года. И как прошли эти три года, и научились мы тем пушкарским ухваткам, и

приобыкли многие, стало вольготнее нам и дозор ослабел, хотя и били нас по-прежнему за

самую малость: за рыжее голенище да за ржавую пуговицу. . Но стали в город посылать за

разной казенной кладью, – город там такой, Джемстоун называется. Ну, тут меня сильнее ещё

стало томить, и замечаю я, что и другие два, черномазые, из румынцев каких-то, тоже все

оглядываются да ко мне подлащиваются. К тому времени мы уже и балабонить по-английски

с грехом пополам научились. Вот и говорит мне один: «Что, – говорит, – друг, каково тебе?

Бэдли?» – говорит; по-тамошнему беда, значит – плохо тебе. «Да, – говорю, – не сладко». А