Чтение онлайн

– Росанна, мне сейчас не до своих царапин.

Однако девица только фыркнула:

– Если ты на свидание пожаловал – то до дела не дойдет, вид не товарный. Пойдем, говорю! Дела обождут.

Пеппо колебался еще несколько секунд. Но отчего-то присутствие Росанны, деловитой и полной кипучей энергии, отпустило внутри какую-то туго натянутую струну. Болван. Полчаса назад он клялся себе, что покончит с этой историей, а сейчас, сам того не замечая, уже покорно шагал вслед за Росанной, поддавшись дурацкой малодушной жажде участия и забыв о принятых решениях.

До лавки Барбьери было рукой подать. Сам хозяин чем-то громыхал за прилавком, препираясь с покупателем, Росанна же ввела Пеппо в уже знакомую ему кладовую и велела в своей обычной бесцеремонной манере:

– Садись! И волосы прибери.

Сопротивляться было уже поздно, и Пеппо опустился на табурет, чувствуя, как недавняя неловкость отступает, вытесняемая спокойствием этого тихого, пропитанного запахами пряностей уголка.

Росанна зря слов на ветер не бросала. Сноровисто смывая со щеки Пеппо кровь, она лишь отметила:

– Я матушку не помню. Она сама повитухой была, а от моего рождения так и не оправилась. А батюшка рук беречь не умеет. Пришлось учиться, как ссадины обихаживать.

Больше они не разговаривали. Пеппо бездумно отдался неожиданной заботе, не зная толком, о чем сейчас размышлять и тревожиться. Негромко шелестели юбки, он чувствовал внимательный взгляд Росанны, ощупывающий его лицо, но от этого взгляда не хотелось отмахнуться. А та, обычно словоохотливая, на сей раз молча закончила свои хлопоты, и Пеппо услышал, как она вытерла руки и оперлась локтями на крышку бочки где-то неподалеку от него. Пауза затягивалась, и тетивщик глубоко вздохнул, будто просыпаясь:

– Спасибо, Росанна!

– Пустое, – отозвалась девушка. И вдруг, помолчав, добавила: – Риччо… Как твое настоящее имя?

После этой простой фразы легкая тишина, стоявшая в кладовой, в одночасье обернулась густой горячей смолой. Пеппо медленно повернулся на голос девушки.

– Чем тебе не по душе «Фабрицио»? – спросил он ровно.

– Имя по душе, – мягко ответила Росанна, – только оно не твое. Я и прежде подмечала, что ты порой не сразу на него отзываешься, а сегодня и вовсе с третьего раза докричалась. И рассеянностью не отговаривайся, не в твоей она природе.

Пеппо молчал, покусывая губы и зная, что этим молчанием выдает себя с головой. Но чувствовал, что отговорки не к месту. Он снова где-то попал впросак, и это уже перестало его удивлять.

– Росанна, – промолвил он наконец, – я не стану ничего объяснять. Если я обижаю тебя этими словами, то мне очень жаль, правда. И я больше не буду появляться у вас, если ты не захочешь. Но только…

– Как тебя зовут? – перебила Росанна.

Тетивщик обессиленно покачал головой:

– Джузеппе.

– Ты в беде, – со спокойной уверенностью проговорила лавочница, – не топорщись, я ведь вижу. Ты живешь под чужим именем и перебиваешься случайными заработками, хотя уже давно мог найти хорошую работу и забыть о нужде. Скажи, чем я могу тебе помочь? Ведь чем-то наверняка могу.

Пеппо слегка нахмурился – этот прямой разговор был куда проще прежних уверток.

– Зачем ты предлагаешь мне помощь? – вкрадчиво спросил он. – Ты совсем не знаешь меня. Люди обычно вовсе не от наград прячутся под чужими именами.

Росанна сделала паузу и ответила все так же просто и спокойно:

– Ты прав. Только ты, Пеппо, людских гримас не видишь, а потому и сам лицом врать не умеешь. Я учености невеликой, но выросла в лавке, а здесь поневоле узнаешь людей. Каждый день новые лица, сплетни, болтовня – чужие жизни как на ладони. Я за версту чую, кому можно медяк до завтра простить, а к кому и спиной лучше не поворачиваться. Да и Алонсо за тебя в огонь и в воду готов. А детей, знаешь, обмануть непросто, зря их за дурачков держат.

Пеппо еще несколько секунд молчал, а потом ответил прямо и отрывисто:

– Что ж, давай начистоту. Моя семья чем-то насолила какому-то очень могущественному человеку. Я последний в своем роду. Поэтому расплачиваться по счетам назначили меня. И нечего впутывать других людей. Мне чистая совесть скоро может пригодиться.

Поднявшись, он направился к выходу.

– Пеппо, да погоди! – взволнованно окликнула лавочница, но в этот момент за дверью послышались тяжелые шаги и скрежетнула ручка, впуская уличный зной.

– Вот ты где! – укоризненно пробасил Барбьери, входя. – Отец там зашивается, а она беседы с кавалерами беседует, да еще с глазу на глаз.

– Это моя вина, мессер, – торопливо ответил Пеппо. – Я, олух, утром щеку располосовал, так Росанна по доброте душевной взялась меня подлатать.

По лицу скользнул пристальный взгляд.

– Эге… – протянул лавочник. – Хорош… Ну, то другое дело. Только смотри мне, парень: Росанна честная девушка, ей соседские сплетни ни к чему. Так что без фортелей мне.

Еще дослушивая отповедь лавочника, Пеппо почувствовал, как от абсурда этой сцены внутри вскипает бестолковое веселье: вот и снова в нем подозревают соблазнителя… Лотте бы рассказать – он со смеху помрет. Не сдержавшись, он улыбнулся:

– Господь с вами, мессер Барбьери.

Однако лавочник подошел ближе и пригляделся к рассеченной щеке:

– Слышь, малец, что-то непохоже, чтоб ты сам приложился. Случилось чего, что ли?

Пеппо подавил машинальную тягу коснуться лица.

– Благодарю, мессер, все ладно.

Барбьери хмуро покачал головой:

– А вот не надо краснеть. Упавши, подмоги попросить никогда не стыдно. Стыдно в грязи валяться и слезы лить.

Окончательно смешавшись, Пеппо сделал еще шаг к двери.

– Ваша правда, мессер, – скомканно отозвался он, – мне пора. Скоро полдень, а я еще и работать не начинал. Спасибо, Росанна.

– Береги себя, – отозвалась девушка с едва слышным оттенком разочарования.

Неловко распрощавшись, Пеппо вышел из лавки. Несколько секунд постоял в тени переулка, пытаясь согнать в кучу разбредающиеся мысли. Встряхнул головой, чувствуя, что лицо по-прежнему горит дурацким румянцем. Он не выносил сострадания, но, черт… Порой, оступившись на малознакомой улице и вскидывая руку в поиске опоры, он на миг чувствовал, что бездна вокруг безгранична, что стоит упасть, и он полетит в пустоту, словно сорванный непогодой сухой лист. А потом рука вдруг натыкалась на кромку стены, и боль в ободранной ладони дарила радость, непонятную зрячим, – упоение вновь обретенной устойчивости мира. «Упавши, стыдно в грязи валяться и слезы лить…» Спасибо, мессер Барбьери.