Чтение онлайн

– Браво, юноша, я впечатлен вашей выдержкой, хоть и не вашим благоразумием. А потому по-прежнему готов вам помочь.

Годелот распрямил спину, улавливая в голосе обвинителя доверительные нотки. Что еще задумал чертов паук? А тот прищурился:

– Я верю вам, Годелот. Возможно, вы и правда не знаете, где нужная мне вещь. Зато это знаю я. Она у вашего спутника Пеппо. – Тут голос доминиканца спустился до почти интимного шепота. – Не так ли, друг мой?

Шотландцу отчаянно захотелось плюнуть в суровое бритое лицо. Монах продолжал:

– Ей негде более быть, юноша. Оттого мой последний вопрос прост. Где Джузеппе?

Годелот улыбнулся. Потом рассмеялся, все громче и громче, пока не захохотал в голос, будя эхо в темных стенах.

– Где Джузеппе? – переспросил он, резко обрывая смех и все еще улыбаясь. – Ах, святой отец, вам и невдомек, с какой радостью я бы узнал, где этот мерзавец! – В этот миг кирасир ничуть не кривил душой. – Но я не знаю. Он ушел, и один Господь ведает, где его носит нелегкая. – Брови Руджеро дрогнули, и шотландец безнадежно покачал головой. – Да, велите пороть меня дальше. Забейте меня насмерть, святой отец, если угодно. Быть может, мертвый я окажусь осведомленней.

Доминиканец же усмехнулся:

– Пресвятая Дева, сколь пылки и принципиальны бывают отроки в наш суетный век! Где смирение перед лицом духовного сана? Где почтительность? Но вас поздно перевоспитывать, Годелот.

Обернувшись к столу, он снова взял кожаный шнур.

– Вы не знаете, где сейчас Джузеппе, но знаете, как его можно найти. У вас есть какая-то договоренность. Место встречи, знак, условленное время. Что-нибудь непременно есть. Вы можете с пеной у рта доказывать мне, что расстались навсегда. Но вы заведомо солжете, Годелот. Вы оба не таковы, чтоб разойтись, оборвав все связи. Джузеппе слеп, вы одиноки. И оба несусветно молоды, а потому недостаточно мудры, чтоб разом избавиться от опасного знакомства. Как же подвигнуть вас на откровенность, друг мой? – Руджеро неотрывно смотрел в лицо арестанту, ища тень неуверенности. – Боли вы не боитесь… Я могу грозить вам слепотой, ожогами или искалеченными ногами, но, как мы уже выяснили, вы излишне юны и принципиальны. А оттого скорее дадите себя изувечить в пылу верности товарищу и лишь потом поймете всю бессмысленность своей жертвы. Нет, Годелот, вам нужно время на размышления. Думаю, я знаю верный способ.

Кирасир не успел опомниться. Вновь вошедшие солдаты взяли его за локти и усадили на скамью меж двух столбов, на сей раз крест-накрест перехватив ремнями грудь и привязав подростка к прямой спинке. Он поморщился – грубо оструганное дерево больно врезалось в исхлестанную спину. А отвратительный брат Ачиль уже сноровисто перетягивал его левую щиколотку узким кожаным ремешком. Подошел обвинитель:

– Вы что-нибудь знаете о ранениях, Годелот? Полагаю, вы видели, как перевязывают конечность выше раны, чтоб остановить сильное кровотечение. А известно ли вам, что произойдет, если жгут вовремя не снять?

– Дураку понятно, – огрызнулся шотландец, – конечность онемеет.

– Верно, – одобрительно кивнул монах. – Но, если жгут проведет на вашей ноге слишком много времени, кровоток в ней совершенно прекратится, и увы… ногу придется отнять. Иначе начавшиеся в ней… м-м-м… процессы пойдут выше, вызывая антонов огонь.

Ачиль тем временем перевязал правую ногу кирасира, а затем правую руку. Если бы кожа Годелота не была покрыта испариной от боли, он непременно ощутил бы, что ремешок слегка влажен. Затем руки развели в стороны, привязав к столбам.

Руджеро же, оценив побледневшее лицо юноши, добавил почти доброжелательно:

– У вас есть шесть часов, друг мой. За это время вы можете взвесить, что важнее для вас: дружба с неблагодарным слепым прощелыгой или же собственная цветущая молодость. – Монах нахмурился, и двуцветные глаза замерцали малопонятным смятенному шотландцу блеском. – Задумайтесь крепко, Годелот. Что за жизнь ждет вас без обеих ног и правой руки? Человек я не жестокий, а посему левую руку я готов вам оставить. Чтобы вы могли просить подаяние.

С этими словами доминиканец кивнул подручным. Писарь встал, хлопотливо складывая мелко исписанные листы допроса. Сопровождаемый братьями Луккой и Ачилем, обвинитель двинулся к выходу. Обернувшись на пороге, он отсек:

– Когда примете решение – достаточно крикнуть. Вас услышат часовые. Не тяните, Годелот. Ибо на ваши крики боли они могут уже не отозваться.

Дверь гулко хлопнула о косяк, лязгнул засов. Годелот остался один в тишине каземата, слыша только, как трескучий говор поленьев в очаге перекликается с отдаленным рокотом волн.

Вино отдавало уксусом, овощи имели водянистый привкус, словно их уронили, накладывая в миску, а потом украдкой прополоскали в бадье. Мясо же было безбожно пережарено. Визгливый хохот из-за соседнего стола отчаянно раздражал, свечи непозволительно чадили, – словом, несложно было догадаться, что швейцарский наемник Ленц в прескверном расположении духа.

День не задался с самого утра. Едва оторвав от комковатой подушки свинцово-тяжелую голову, Ленц полез в кошель и обнаружил, что вчерашний проигрыш в кости куда значительнее, чем ему казалось накануне. А желчный педант-капитан окончательно испортил день, сунув холеный палец в давно не чищенное дуло аркебузы и учинив страдающему от лютого похмелья подчиненному свирепый разнос.

Вне очереди отстояв в карауле, швейцарец с еще большим пылом возненавидел капитана. А хуже всего, что злосчастная аркебуза осталась нечищеной, поэтому вечер предстояло провести за грязным и унылым занятием.

Преисполненный вновь всколыхнувшейся досады, Ленц грохнул кружкой о столешницу:

– Черт бы подрал вас, капитан! – с чувством провозгласил он. – Пусть черти в аду посадят вас в пропасть, полную аркебуз, и обрекут чистить их веками и тысячелетиями!

Произнеся этот искренний тост, Ленц опрокинул в глотку вино и с отвращением крякнул. Выискивая на блюде кусок попривлекательнее, он не обратил внимания, как к столу приблизились осторожные шаги.

– Доброго вечера, господин военный.

Ленц поднял удивленный взгляд – у его стола стоял долговязый паренек.

– Чего тебе, малец? – проворчал швейцарец. Люди были сейчас противны ему независимо от возраста и сословия. Паренек бесхитростно улыбнулся:

– Не осерчайте, господин. Я рядом сидел, случаем услышал, вы на аркебузу сетуете. Ежели вам недосуг, я с радостью бы вам ее почистил за сущие гроши.

Ленц прищурился. Что-то в отроке показалось ему необычным. А, вот оно. Темные глаза неподвижно смотрели куда-то поверх головы швейцарца.

– Эге, да ты слепой, мальчуган! – протянул вояка, а подросток беспечно пожал плечами:

– И что же с того?

– Да как ты оружие-то чистить можешь? Окстись, убогий!

Наемник хохотнул и, потеряв интерес к незадачливому попрошайке, вернулся к трапезе. Отведя глаза, он не заметил, как сжались челюсти подростка при слове «убогий». Однако резкая отповедь не смутила юнца.

– Вы не верите мне, господин? Тогда не угодно ли заключить немудрящее пари? – В голосе нахала прорезалась вызывающая нотка, и швейцарец раздраженно уставился на него. Мальчишка бесцеремонно оперся ладонями о стол. – Я на ваших глазах вычищу вашу аркебузу по всем правилам. Ежели справлюсь не хуже зрячего – угостите меня вином. А будете недовольны – так я вас угощу.