Чтение онлайн

Темнота стала совсем непроглядной, послышалась крысиная возня – грызуны, похоже, решили, что сосед, даже не способный разжечь огня, не стоит опасений. Стены будто раздвинулись, каземат стал большим и гулким, и Годелоту невольно захотелось прижаться к грубому камню и ощутить его незыблемость. Он совсем спятил в этом доме. С каких это пор он боится темноты? Вдруг вспомнилось, что Пеппо тоже старался в любом помещении держаться ближе к стенам. Оказывается, и ему, привычному, темнота казалась бездной.

Озноб усилился. В темноте не получалось следить за временем, и минуты снова стали длинными и вязкими, как в том памятном застенке. Арест уже не казался узнику таким пустячным наказанием. Похоже, это будут чертовски длинные четыре дня.

Холод становился невыносимым, а следы плетей превратились в ветвистые огненные полосы. Терпи. За четыре дня не умрешь от голода, даже если о тебе все забудут. Завтра все равно станет светло, а боль – это просто боль. Как говорил врач в Кампано, «больно – значит, пока не сдох». Кстати, лихорадка даже на руку, с ее приходом голод пропадает сам собой.

Но как же медленно идет время… И правда, что ли, спеть крысам? Интересно, ему специально не дают факела? От Орсо и не того можно ожидать. Марцино тоже недавно сидел под арестом, забавно было бы узнать, оставили ли ему огонь.

Все эти мысли бестолково топтались по кругу, сталкиваясь и разбредаясь, но Годелот не старался их упорядочить: бессмысленный словесный калейдоскоп немного отвлекал от голода и боли. Откуда-то доносились голоса, приглушенный скрежет, скрип, постукивание. Особняк жил обычной жизнью, и отдаленность этих будничных звуков еще больше сгущали ощущение одиночества.

Шаги… Довольно громкие, они были слышны так близко и отчетливо, словно раздавались прямо за дверью. Кто-то шел в одну из кладовых.

Но вдруг шаги приблизились вплотную, а в замке карцера загрохотал ключ. Неужели все же принесли ужин? Годелот торопливо и неловко поднялся на основательно занемевшие ноги, но тут же снова сел: незачем показывать свою радость.

Дверь меж тем отворилась, впустив яркий луч света, и шотландец машинально прикрыл глаза ладонью. В карцер вошел слуга с фонарем и корзиной, за ним следовал невысокий щеголь, в котором Годелот удивленно узнал доктора Бениньо. Арестант снова поспешно встал, отвешивая врачу поклон. Тот же кивнул в ответ и обернулся к слуге.

– Спасибо, Оскар, можете быть свободны, – мягко распорядился он, и слуга, поклонившись, вышел. Бениньо взял фонарь и направился к узнику.

– Вы давно сидите в темноте, юноша? – осведомился он.

– Э.… с заката… – слегка растерялся Годелот.

– Сущее варварство… – пробормотал врач. – Раздевайтесь. Почему вы не потребовали света?

Шотландец безропотно начал расстегивать колет.

– Пустяки, доктор, я же не дитя, чтоб бояться темноты, – неуклюже обронил он. Отчего-то этот суховатый и непривычно заботливый человек наводил на него робость.

– Это не пустяки, – так же ровно и веско ответил врач, открывая корзину. – Любой человек имеет естественное право даже в заключении видеть хотя бы собственные руки. Беда в том, что людей настойчиво приучают не признавать за собой даже таких незамысловатых прав, называя их слабостью. Это также называется воинской дисциплиной, долгом вассала и еще множеством звучных слов. И люди верят им, не замечая, что их приравнивают к бессловесным животным. Повернитесь спиной.

Совершенно смутившись, Годелот подчинился. Врач с неторопливой ловкостью принялся промывать следы плетей, но вдруг остановился, приглядевшись:

– Вас недавно побили?

Годелот неловко пожал плечами:

– Я подрался.

– Почему капрал не отправил вас ко мне?

– Эм… Полковник говорил, что я могу обратиться к вам, доктор. Но у меня не приключилось ни сломанных ребер, ни других увечий. Не отвлекать же вас своими синяками.

– Не будьте дураком, юноша, – перебил Бениньо. – Я знавал людей, что умерли от антонова огня, пренебрегши пустяковой занозой. В следующий раз извольте заниматься своими делами, предоставив мне самому решать, нужно ли мне заниматься моими.

– Да, доктор… простите… – Совершенно смешавшись, Годелот умолк.

Бениньо же закончил перевязку, хладнокровно сложил свои склянки и прочие принадлежности ремесла обратно в корзину и опустил засученные рукава.

– Да, Оскар приготовил для вас кое-какой еды. – Врач вынул из корзины полотняный узелок и протянул шотландцу. – Непременно поешьте, чтоб восстановить силы. Надеюсь, вам удастся уснуть.

Оставив на полу фонарь и отмахнувшись от благодарностей, он двинулся к двери. Но, уже берясь за кольцо, остановился и пытливо посмотрел на арестанта.

– Вас зовут Годелот, верно? – спросил Бениньо неуловимо смягчившимся тоном. – Я, возможно, не должен лезть не в свою… м-м-м… епархию, но все же хочу сказать вам: вы все делаете правильно, юноша. Вам еще не раз за это достанется, но все же держитесь выбранного пути.

Шотландец недоуменно нахмурился:

– Простите, доктор, я не совсем…

– Не покоряйтесь никому и никогда не спускайте обид, – спокойно пояснил Бениньо, – всегда держитесь своих убеждений. Слабые будут ненавидеть вас за это, но что вам за дело до слабых? Поверьте, если полковник Орсо и умеет что-то ценить в людях, так это силу духа. Он кондотьер и, как это и пристало командиру, всегда требует покорности. А посему вам не снискать его фавора. Но у вас будет его уважение. А это стоит куда дороже целой спины и лишнего выходного. – Секунду помолчав, врач кивнул растерянному узнику. – Если поднимется жар или же вы почувствуете в ранах болезненную пульсацию, пошлите за мной. Доброй ночи.

В двери снова лязгнул ключ, и Годелот опустился на нары. Огнедышащая боль в спине сменилась тянущим нытьем, и даже озноб, казалось, приутих. Шотландец развязал узелок, ощущая, что голод померк, заслоненный раздумьями.

Что за удивительный человек этот доктор… Его мастерство и радение о недужных понятны, едва ли герцогиня Фонци держала бы при себе ленивого шарлатана. Но странная проницательность и какая-то особая сдержанная человечность Бениньо поразили Годелота. На миг вспомнился несчастный пастор Альбинони. Он тоже умел неожиданными и простыми словами вдруг коснуться потаенной струны любой натуры.

Ярко освещенный фонарем каземат стал куда дружелюбней, даже мох на потолке вдруг показался шотландцу шелковисто-зеленым и вовсе не отвратительным. Хлеб в узелке был свежим, вода – прохладной, и вскоре Годелот совсем воспрянул духом.

Ночью, когда послышались команды к смене караула, он погасил фонарь и с легким озорным чувством растянулся на нарах. Было бы совсем куражно, если бы знать наверняка, что сегодня вместо него на часах кукует Морит.

Утром вместе со скудным завтраком слуга принес Годелоту небольшой прямоугольный сверток. Развернув его, шотландец онемел от восторга: внутри была книга. Заголовок гласил: «Данте Алигьери. Божественная комедия».