Чтение онлайн

Единственное опубликованное стихотворение, которое можно отнести к ней — «Строки одной дамы, обращенные к миниатюре», — появилось под инициалами «ИГР» в номере от 2 августа 1851 года. Стихотворение описывает тайную страсть женщины к мужчине, принадлежащему другой. Не имея возможности открыто смотреть на самого мужчину, она разглядывает его миниатюрный портрет. Не имея возможности открыть свои чувства мужчине, она делает признание перед его изображением. Она говорит картине: «Напрасно полюбила я того, / Кого столь верно ты передаешь». Романтический накал стихотворения безошибочно указывает на физическую страсть рассказчицы к этому мужчине: «Как сладостно изгиб сомкнутых губ / Соединяет твердость и любовь! / Твой вид о мужестве и силе говорит, / Энергией природной полон взгляд». Ее любимый, как и прототип в миниатюре, не подозревает о ее вожделении к нему — «он равнодушен и невозмутим», — а она сгорает от ревности к женщине, которую он предпочел ей. «Разбито сердце, — пишет страдающая от любви дама, — огнь души угас».

Дневник Изабеллы был равнозначен миниатюре, являлся напоминанием о человеке, которого она любила, местом, где она говорила только для себя, чтобы на людях хранить молчание. Дама в стихотворении клянется скрывать свои чувства — «молиться и молчать — одно осталось мне», — хотя, облекая свои мысли в слова, она уже наполовину нарушила свой обет. Как и стихотворение, этот дневник в равной мере обнажал и скрывал тайны Изабеллы. Но она настаивала на секретности: «Без страха здесь могу я грезить, созерцать, — говорится в ее стихотворении. — Любить никем не зримая — одна».

Эдинбург, 1840–1852 годы

Эдвард Уикстед Лейн, предмет любви Изабеллы, родился в 1823 году в пресвитерианской семье на франкоязычном острове Тербон, в канадской провинции Квебек. Вскоре после его рождения семья переехала в соседний город Монреаль, где отец Эдварда, Элиша, нашел работу клерка у оптового торговца-шотландца. Когда Эдварду было девять лет [21] , его мать умерла, оставив Эдварда и его четырехлетнего брата Артура на попечение отца. Элиша Лейн и его бывший хозяин создали компанию по импорту в Монреаль алкоголя, мяса и зерна, и к концу 1830-х Элиша достаточно разбогател, чтобы послать своих сыновей учиться в Эдинбург. В течение десятилетия капитал его компании «Джибб и Лейн» оценивался в семьдесят тысяч фунтов стерлингов.

Мальчики Лейн [22] жили в семье в Новом городе и учились в знаменитой Эдинбургской академии, где Эдвард близко подружился с сыном Элизабет Дрисдейл Джорджем. Эдвард был общительным мальчиком, а Джордж Дрисдейл — впечатлительным и застенчивым. Оба были выдающимися учениками. В 1840 году Эдварда назвали «Первым учеником академии» — наивысшее почетное отличие в этой школе, — а на следующий год этот титул перешел к Джорджу. Эдвард завоевал призы за свои достижения во французском и английском языках, как за письменные, так и за устные работы, а Джордж — за латынь, английский, французский, математику и арифметику. Затем Джордж изучал классические языки в Глазго, где за первый же год получил шесть призов. Эдвард штудировал право в Эдинбургском университете [23] , где его также отмечали за красноречие и в 1842 году избрали в известный дискуссионный клуб «Теоретическое общество». Будучи студентом, Эдвард снимал жилье в доме номер 30 на Ройал-серкус, через несколько домов от особняка, который Дрисдейлы занимали с тех пор, как он был построен в начале 1820-х. Он стал близким другом нескольких членов семьи: родителей Джорджа — сэра Уильяма [24] и леди Дрисдейл, его младшего брата Чарлза и в особенности его старшей сестры Мэри.

Мэри была маленькой, чувствительной молодой женщиной, умной, нежной и доверчивой. Она часто фигурирует в дневнике Изабеллы Робинсон как чистая личность, по всей видимости, не подозревающая о страстном интересе подруги к ее мужу. Но Мэри и Эдварда связывали общие страдания, сведения о которых могли пройти мимо сознания Изабеллы с ее тревожной поглощенностью собой. Касалось это Джорджа [25] , любимого брата Мэри и лучшего друга Эдварда, а началось в 1843 году, когда тому было девятнадцать лет.

Джордж учился в университете Глазго, когда его отец сэр Уильям умер от холеры в июне 1843 года; две недели спустя старший брат Джорджа по отцу, Уильям Дрисдейл, скончался от того же заболевания в Индии. У Джорджа случился нервный срыв, он бросил занятия и вернулся в дом матери на Ройал-серкус.

Родные и друзья пришли ему на помощь. Чтобы поспособствовать восстановлению физических и духовных сил Джорджа, его брат Чарлз и друг Эдвард, только что получивший юридическую степень, отправились вместе с ним в 1844 году в пешее путешествие по Европе. Но во время их пребывания в Вене Джордж исчез. В результате отчаянных поисков Чарлз и Эдвард нашли на берегу Дуная лишь одежду Джорджа. Тело его не обнаружили, и спутники молодого человека вернулись в Шотландию с новостью о его смерти. «Мать покойного и друзья находились в глубочайшем горе», сообщал лорд Генри Томас Кокберн, видный эдинбургский судья, живший на Ройал-серкус; по его словам, Джордж был «способнейший и приятнейший юноша, какого мне доводилось знать» [26] . Газеты объявили, что Джордж утонул, купаясь в Дунае, и его трагический конец стал темой студенческих стихотворений, получивших в том году призы Эдинбургской академии.

Года через два, в марте 1846 года, Джордж объявился. Он умолял семью о прощении. Признался, что инсценировал свою смерть, чтобы не сводить счеты с жизнью. Лорд Кокберн писал в письме к другу, что Джордж находился «в состоянии скорбного отчаяния из-за невозможности оправдать порожденные им доброжелательные ожидания и счел, что смерть его, в отличие от провала, меньше опечалит друзей, и таким образом он и придумал это, сделав вид, будто утонул, дабы избегнуть самоубийства». Написанный в конце XVIII века роман Иоганна Вольфганга Гете «Страдания юного Вертера» вызвал, по общему мнению, волну самоубийств у молодых людей, стремившихся подражать его герою, и Кокберн предполагал, что Джордж был поражен «внезапной германизацией мозгов». Но он недоумевал, как столь любимый человек мог вести себя до такой степени неразумно и жестоко: «Бессердечность его поведения составляет необъяснимую часть этого». «Ужас Дрисдейлов от его воскресения, — утверждал Кокберн, — вероятно, превышал их скорбь о его смерти».

Джордж попытался достичь странного рода уничтожения, при котором вместо того, чтобы оборвать свою жизнь, избавился от собственной личности и прошлого. Посреди радости, вызванной его возвращением, мать, брат и сестра испытывали, должно быть, какую-то растерянность и обиду, которые приписывал им Кокберн. Но Мэри в письме подруге, живущей на Тасмании, выражала лишь сочувствие по отношению к своему пропавшему младшему брату: «Наш дражайший, наш обожаемый мальчик не погиб в Дунае, но жив и здоров и в настоящее время находится с нами, появившись у нас только в прошлый четверг… Бедный, бедный дорогой Додди, он много страдал с тех пор, как мы расстались душой и телом, но теперь, милостью Всемогущего Отца, благополучно возвращен в свою счастливую семью». Хотя он еще не вполне оправился, писала она, ему уже много лучше, и его разум «очистился, смирился и тем не менее укрепился благодаря испытаниям, которые он претерпел».

Увидеться с Джорджем приехал из Ливерпуля Джон Джеймс Дрисдейл, сын сэра Уильяма от предыдущего брака. В свои сорок лет Джон был одним из ведущих гомеопатов Британии, редактором руководства по гомеопатии «Материа медика» и «Британского гомеопатического журнала». Теория избранной им ветви медицины — считавшейся спорной даже среди либеральных врачей, — состояла в том, что растворы лекарственных средств, разведенные до почти неопределяемой концентрации, вызывают исцеление. Обследовав своего единокровного брата, Джон Дрисдейл диагностировал нервное истощение, вызванное переутомлением, и велел родным не давать Джорджу книг.

Мэри сообщила своей подруге, что предыдущие два года Джордж «страдал от временного умственного перенапряжения, вызванного чрезмерными занятиями, и это сделало невозможным для него любое размышление над совершаемым им шагом, и движимый лишь своей болью, он перебрался в Венгрию, где с тех пор и живет, преподавая английский язык единственному сыну тамошнего дворянина, и где семья обращается с ним с огромной добротой, не говоря уж о симпатии и доверии». Со временем умственное напряжение Джорджа снизилось, «и тогда он почувствовал, что не успокоится, пока снова не увидит всех нас».

Родные были приятно поражены, вновь увидев Джорджа. «Мы не можем ни насмотреться на него, ни наслушаться, — писала Мэри. — Прошлое кажется ему и нам страшным сном, от которого мы только что очнулись, узнав наконец настоящее счастье и благодарность». Она нашла его более мягким, добрым, более сердечным, чем когда бы то ни было. «С тех пор как наш горячо любимый брат вернулся, наша дорогая мама помолодела от счастья на много лет, а печальное лицо милого Чарлза прояснилось, и мы все чувствуем себя настолько счастливыми, что не поменялись бы местами ни с одним человеческим существом». От своего брата-гомеопата Джона они получили заверения, что здоровье Джорджа поправится и когда-нибудь он даже сможет работать. А пока они должны «как следует оберегать его от любого искушения заниматься».