Чтение онлайн

— Но ведь симпатичный?

— Три странные книги, о которых нельзя с уверенностью сказать, получились они такими сами собой или вследствие тонкого расчета. Сам я склоняюсь к первому. Чтобы книги лучше продавались, пустили слух, что они «очень хорошо написаны», и все такое. На самом деле, это не совсем так. Местами весьма неумело, автор хочет написать красиво, а выходит до крайности неуклюже. Как у лишенных вкуса людей, которые занимаются оформлением квартиры, не имея средств, а только большое рвение. С эстетической точки зрения результат нулевой. Но может, он и стремился к нулю. Потому что буквально следом идет какой-нибудь диалог, какое-нибудь описание иного характера, под иным углом зрения, возникает перспектива, которую никак нельзя было ожидать. Читатель сперва невольно морщится, потом у него закрадывается сомнение, и все тот же, вызванный двусмысленной манерой письма, вопрос не дает ему покоя: а что, если этот ноль умышленный, эта посредственность намеренная? Автор очень ловко играет на этом. Без сомнения, он понимает, что неприятен читателю или боится быть таковым, и премного забавляется, ставя нас в неприятное положение, перед дилеммой: принять или отвергнуть автора. Он рассказывает о жизни мелких буржуа, раздавленных социальной машиной, еще не подозревающей, что ее саму, устаревшую вследствие последних достижений генной инженерии, вот-вот отправят на слом. Эдакий Эмиль Золя, узнавший о клонировании. Новое человечество, прошедшее отбор и достигшее бессмертия, уже грядет, оно выметет нас, как дохлых мошек. Одно утешает: в своей обыденной жизни мы уже не очень-то придерживаемся моральных норм. Словом, почему бы нет, вряд ли это настолько хорошо сработано, как говорят, раз так хорошо читается. По всей видимости, у него есть и идеи…

— Сексуальный туризм — я, кажется, что-то об этом слышал…

— У вас тонкий слух, мэтр: расслышать такое из вашего подземелья… Ничего общего с вашими давними африканскими похождениями. Тут речь идет о чартерных рейсах, массовом туризме, улыбках таиландок, сухости вагины у европеек и тому подобном. Автор рассуждает о массах, о миллионах. О религиозных войнах. Прав ли он? Журналисты отрицают, что вытягивали из Уэльбека то, что он им сказал, — он действительно так думает. Издатели дрожат от страха, не зная, как поступить. Жюри премий воздерживаются от каких-либо вердиктов [11] . Публика внимает.

— А вы?

— Я приветствовал выход в свет «Элементарных частиц» [12] . Мне нравится дерзкий, амбициозный характер этого предприятия. Мне симпатичен подрыватель устоев в обличье добродушного малого с его прозаком [13] и псом Клеманом. Ему надо бы носить берет. Не скажу, что мне близки его идеи, что мне захочется долго искать «подлинного» Уэльбека, узнать, каков он на самом деле, как это бывает, когда нам говорят о «подлинном Таком-то, которого никто не понял». С его стороны это игра в прятки с читателем, садистская и немного грустная, наподобие того, как он играет в мячик с псом Клеманом: бросить-то я тебе брошу, да ты все равно не поймаешь. Разумеется, это не то, чем мне хочется заниматься во время сиесты. Но выводы делать рано, он, вне всякого сомнения, еще не все свои карты открыл.

— А повеселее чего-нибудь у вас нет?

— Есть, есть. Жан Эшноз, хороший писатель, современный, не склонный к сомнительным выходкам, открытый Лендоном [14] (он рассказывал, как это было), но не ставший одним из «полуночников», красавец, умница, всегда сдержанный и таланта хоть отбавляй. Эмманюэль Каррер, тоже очень известный, замечательный автор «Усов» [15] , биографии Филипа К. Дика [16] и романа по материалам судебного дела Романа [17] — типа, который выдавал себя за врача и укокошил всю свою семью, когда его разоблачили. А потом не сумел покончить жизнь самоубийством. Если бы всем самозванцам, считающим себя романистами, приходилось убивать своих близких, в некоторых парах могли бы не досчитаться сразу двоих.

— Писатели ведь, в сущности, холостяки, даже те, которые женаты…

— О Каррере этого не скажешь, и он не самозванец, а во всех отношениях достойный человек. Чтобы написать автобиографию, взялся за изучение русского языка [18] . Разве не говорит это об упорном и незаурядном характере?

— Все это очень хорошо, очень пристойно. А скажите мне…

— Лучше почитайте Мориса Жоржа Дантека, вам сразу станет легче дышать. Три объемистых детективных романа, два тома дневника, проникнутого метафизикой и бурной полемикой [19] . Отнюдь не благопристойного и политически не корректного. Бывает, говорю это по-дружески, он несет околесицу, пускается сломя голову в какие-то странные рассуждения, высказывает взгляды, не лезущие ни в какие ворота, но вместе с тем у него есть обостренное чувство формы, энергичность, жажда познания и размах — все то, что превращает большинство его собратьев по перу в садово-парковых скульптурных карликов. Человек пригородов, читающий Жозефа де Местра и цитирующий Макса Планка, — настоящий воитель, уж вы мне поверьте. Со всеми своими эксцессами и перепадами настроения. Иногда ему случается менять паруса, но у него темперамент настоящего конкистадора.

— О! Море, простор! Я тоже хотел быть моряком!

Жид сделал руками движение, будто приставил бинокль к глазам.

— Как славно юнгою служить, — тихо проговорил Матео.

— Если уж речь зашла о морском просторе, то тут у нас есть прекрасные мастера парусного дела, и среди прочих Марк Трийяр, он публикуется в «Фебусе», одном из лучших наших издательств. Есть Эрик Орсенна, которому знакомы большие волнения в экономическом море и шторм возле мыса Горн, любовные приливы и отливы и политические подъемы и спады; это человек разносторонних интересов, любитель бретонских островов и королевских садов, ревнитель грамматики, весьма искушенный участник регаты. Мишеля Ле Бри я бы скорее отнес к флибустьерам. Он проявил себя в мае шестьдесят восьмого — тогда он интересовался исключительно джазом и underground made in USA [20] , позже он придумал фестиваль писателей-путешественников в Сен-Мало, а затем в Миссуле, Сараево, Бамако. Он пишет биографию Стивенсона и одновременно приключения пиратов Золотого века — вот вам еще один урок смелости! Я думаю также о Жане Ролене — путешественнике, похожем на военного корреспондента бурных времен, потягивающем сингапурский слинг в баре отеля «Раффлз», одном из многочисленных детей Роже Вайана и Поля Морана.

— Детей?

— Духовных детей, мэтр. Кстати, у вас они тоже есть… С другой стороны, у нас есть писатели, воспевающие конкретное, обыденное.

— Ну и что это обыденное дает?

— Ты очаровываешься вполне ощутимыми, всем известными простыми вещами. Филипп Делерм, человек определенно талантливый, объединил несколько коротеньких рассказов в книжку под названием «Первый глоток пива» [21] , она имела такой успеху книготорговцев, какого не ожидал и сам автор. Ты испытываешь удовольствие от кружки пива в жаркий день, оттого что идешь в мокрых холщовых туфлях, что лущишь горох в стручках и тому подобное. В каком-то смысле Делерм дал почувствовать читателям, что порой они переживают необычайные, удивительные минуты, не отдавая себе в этом отчета или не решаясь об этом сказать. Описывая и публикуя свои ощущения, Делерм дает им право на существование и в сфере экзистенциального, и в сфере прекрасного. При этом он старается не впасть в мистику, в религиозность, ведь так легко прийти в экстаз из-за холщовых туфель, в особенности мокрых. По примеру Кристиана Бобена, который везде видит Бога. Но Делерм — человек сдержанный, он твердо стоит на ногах, даже если они мокрые.

— Французы, однако, обожают разные японские штучки, утонченную каллиграфию, изящные лаковые вещицы, опиум для богатых и всякое такое. Эти выродившиеся галлы сходят с ума от Азии. Тогда почему бы им не сменить дешевое красное вино на что-нибудь из области «дзен»? Бьюсь об заклад, у вас еще есть романы о природе, заброшенных мельницах, потомственных лозоходцах. Не все Паньоли и Жионо. Тем более не Франсуа Ожьерас [22] .

— О да, есть еще у нас писатели-почвенники, регионалисты…

— Ох, замолчите. А то меня стошнит. Сельские эпопеи… баснословные тиражи, преданные читатели, нескончаемая раздача автографов с трубкой во рту. Отвратительно. Не будем об этом.

— У нас есть кое-что совсем из другой оперы: целый набор интеллектуалов, как говорили в ваше время. Мыслители, гуманисты…

— Ах-ах! И они что же, поменяли точку зрения?

— На что?

— Да на всё!

— Это самое меньшее, что можно про них сказать. Кого у нас только нет: и вездесущий гуру в состоянии некоторой разбросанности, и респектабельный попутчик в прошлом, а ныне растерянный романтик, ставший угрюмым и путешествующий в одиночестве, и сорбоннский преподаватель морали, запутавшийся в своих карточках, и старый левак, насмотревшийся телевизора, и психоаналитик из кабаре — в этой области много разного рода красавцев, и каждого то в одну сторону занесет, то в другую. Для страны с давними традициями это даже как-то досадно.

— А как же чертова работенка, служба? Или это не про них, не про мыслителей?

— Почему же, про мыслителей, среди них есть такие, которые входят в писательскую обойму: Бернар-Анри Леви, Кристиан Жамбе [23] — но они не романисты, фантазия не главное их орудие. Я не особенно распространяюсь о своем друге и соседе по лестничной клетке Филиппе Соллерсе, прежде всего потому, что он сам это делает охотно и лучше меня, — мы с ним очень давние друзья и ценим друг друга, — а еще и потому, что он не столько выдумщик, сколько писатель, которому подвластны все жанры. Он замечательный критик, проповедующий идеи Просвещения и веселье, любовь и музыку, он эгоцентрик и добрая душа, живо откликается на все новое и всегда в первых рядах. Поостерегусь говорить больше: ему иногда кажется, что он жертва заговора, направленного на то, чтобы заткнуть ему рот.

— Да ведь только его и слышно…

— Что поделаешь, это непростая игра. Давайте начистоту: разве не он написал «Портрет игрока» [24] ? Наконец, есть серьезные университетские преподаватели, которые не любят суетиться, даже когда многие уже попались на удочку тех, чьи имена на слуху, и посвящают им преисполненные почтения диссертации. Их очаровывает спектакль. Оставим этих мастеров наводить скуку в их уютной тени. Не касаясь живущих ныне корифеев, я могу назвать вам большое количество университетских преподавателей высокого полета, от Жан-Пьера Ришара до Рене Жирара и других. Дело в том, что вместе с крахом больших систем, таких как марксизм, структурализм и прочих, это ремесло стало неблагодарным. Нет системы — и философы разбежались. Размышляя об озадачивающих успехах науки, в особенности генетики, стоит уповать теперь не на французов, а скорее на какого-нибудь немца Петера Слотердайка. Такое внезапное обесценение привело у нас к массовому эффекту Ролана Барта. Каждый встал в позу художника-мыслителя и упорно играет обе роли, увиливая от требований, которые диктует одна, и ответственности, которую налагает другая. Все это нимало не способствует созданию школы. Если кому-то хочется поупражнять свой мозг, ибо мозг — это мышца, ему надо обратиться к дерзким, например, к Филиппу Мюрею, автору известного эссе о Селине и большому рубаке, написавшему «После истории» [25] . Особенно я рекомендую вам Анни Лебрён, человека с непростым характером, женщину энергичную и непреклонную, слишком женственную, чтобы быть феминисткой, преданную сюрреализму, духу маркиза де Сада и Русселя, но именно это мне и нравится — дружить с неукротимыми…