Чтение онлайн

Дервиш изумлен поступком лани. Как она может помогать и даже спасать жизнь существам другого происхождения? Но лань, не считаясь с утилитаристическими доводами дервиша, продолжает источать свое материнское молоко и этим открывает фанатику дервишу совсем непонятную для него истину, что для существа доброго творить добро всем — есть радость, а не творить добра — мучение; что смысл всей жизни в этой бескорыстной, переливающейся чрез край любви… В противоположность этой христианской идее, Крылов показал истину непрочности дружбы, основанной лишь на материалистическом принципе "борьбы за существование". Полкан и Барбос выказывают друг другу чувства товарищества и дружбы. Но вот повар — как образ человеческой истории — бросает кость. И принцип материализма (бытие определяет сознание) торжествует: собаки-друзья бросаются друг на друга. Басня "Собачья дружба" ясно показывает бессмысленность дружбы, основанной на материализме, а не на самоотречении и других высших человеческих чувствах, открываемых религией.

О необходимости искоренять в себе всякий признак и "запах" зла говорит басня "Бочка":

Отвратительность клеветы и доносов показана в образах "Клеветника и змеи". Клеветник получает в аду первенство и почет больший, чем змея…

Басня "Дуб и трость" — тоже обличение гордыни, силы, надеющейся только на себя. Буря исторических событий то и дело вырывает "с корнем вон" в истории всякие "дубы". А тростиночка, живая душа человеческая, переживает все. Кажущаяся такой ничтожной пред всякими государственными башнями и партийными коллективами человечества живая душа человека, как тростиночка, легко сгибающаяся во время бурь, не ломится, но все время выживает в истории, а силы, ее попирающие и порабощающие, сокрушаются и исчезают одна за другой. Слова тростиночки, обращенные к гордому дубу: "но подождем конца", — могут быть обращены и в наше время ко всякому человеческому превозношению.

Басня "Бедняк и богач" подходит к проблеме имущества во внутреннем мире человека. Жизнь и счастье души зависят не от самих материальных ценностей, а от правильного отношения к ним. Скупой богач и завистливый бедняк — одинаково и несчастны и братоубийственны.

Одной из самых философических басен можно назвать "Водолазы". Тут Крылов разрешает одну из труднейших проблем философии: проблему гносеологии — теории познания.

Чтобы понять религиозную мудрость Крылова, вспомним еще одну его басню — "Безбожники". В ней рассказывается об одном народе, который "к стыду земных племен" до того "в сердцах ожесточился", что противу самого неба вооружился. Буйствуя и кощунствуя, толпы этого народа стали кричать, что "суд небес и строг, и бестолков", что власть небесная "спит, иль правит безрассудно". Безбожники разыгрались и решают заметать небо своими камнями и стрелами, иначе говоря, своей литературой, пропагандой. Видя такой наскок воинствующего безбожия на высшую жизнь, небожители приступают к Хозяину мира, прося его чем-либо вразумить безбожников, остеречь их, явить им какое-нибудь знамение — землетрясение или наводнение, или "каменным ударить в них дождем".

Но Хозяин земли и неба говорит: "Подождем". Если эти люди не угомонятся в своем воинственном неверии "и в буйстве прекоснят, бессмертных не боясь", — то они, сами собою, "от дел своих казнятся".

Но мысль о долготерпении Божием и о любви Божией (даже и к ним) не проникла в умы этих людей. Они не отступили от своего вызова небу:

"Плоды неверия — ужасно таковы", заключает Крылов.

Здесь Крылов проникает в самую глубину жизни и голос его звучит подлинным пророчеством.

В саду южной Калифорнии я как-то увидел большую оранжевую бабочку с черным, непогрешительным в своей точности, двойным рисунком на крыльях: это была удивительная красота среди зелени, света и цветов, — песнь Богу в цветах и красках. В тишине кроткого, чистого, покорного Богу творения возносилась эта песнь и светилась эта премирная красота… Она показывает себя уже в этом мире, и хочет воскрылить унылую, тяжелую душу человека к небу. Бабочка, — такое же откровение Божиего перста, как и северное сияние, полевая лилия, птица. Указывая на них. Спаситель говорил: "Посмотрите на птиц небесных… Посмотрите на лилии полевые", — значит, все создано, чтобы мы на это смотрели и научались бы видеть в материальном мире Божию мудрость, милость и силу. Никакая дисгармония падшего человечества, никакие наши преступления не могут затмить красоты Божиего мира. Из глубины своего нравственного неустройства люди призваны вникать в красоту творения и переводить ее в область духа; и так должна открываться человеку новая, более совершенная гармония бытия, в дарах Духа: в смирении, в вере, надежде, правде, чистоте, преданности и любви к Богу и человеку, — от всего сердца, воли и разума… Смягчается сердце среди гармонии творения.

В своих "Размышлениях о Божественной литургии" Гоголь справедливо говорит, что "Бог предоставил, как лучшее из наслаждений, наслаждение молиться, ибо ничего не совершает Бог и ничему не благодетельствует, не делая участником в самом совершении и в самом благодеянии Своем Свое творение"… Это верно.

И к молитве человека ведет красота видимой природы. Всякая гармония, открывающаяся в природе и замечаемая в отношениях между людьми, ведет к познанию высшего мира и к молитве. Она открывается человеку и в храме природы, и в храме, построенном человеческими руками для прославления Бога в красоте. Гоголь говорит: "Действие Божественной литургии над душою велико: зримо и воочию совершается, в виду всего света, и скрыто. И если только молившийся благоговейно и прилежно следит за всяким действием, душа приобретает высокое настроение, заповеди Христовы становятся для него исполнимы… По выходе из храма, где он присутствовал при Божественной трапезе любви, он глядит на всех, как на братьев. Примется ли он за обыкновенное течение своих дел в службе ли, в семье, где бы ни было, сохраняет невольно в душе своей высокое начертание любовного обхождения с людьми, дружелюбнее, тише во всех поступках. И если общество еще не совершенно распалось, если люди не дышат полною, непримиримой ненавистью между собой, то сокровенная причина тому есть Божественная литургия, напоминающая человеку о святой небесной любви к брату…Всех равно уча, всем говорит одно, всех научает любви, которая есть связь общества"… Гоголь верит и знает, что жизнь человека после смерти не прекращается, она становится гораздо более интенсивной и яркой, — для тех, кто жил и хочет жить Божией милостью и правдой. Молитву Гоголь понимает как любовь… Это верное понимание истинного общения с Богом…

На всех концах земли совершаемая литургия, говорит о Божественном, гармоническом бытии, которое является целью земной жизни. И то, что несет цветок или бабочка в саду, то в разуме и духе совершает человек, открытый истине Божественного бытия.

В своих Воспоминаниях о декабрьском восстании Евгений Петрович Оболенский открывает нам последнюю страницу жизни Рылеева. Историческое свидетельство его ценно потому, что Оболенский был, по-видимому, единственным человеком, связанным с Кондратием Феодоровичем Рылеевым одинаковостью душевных переживаний и единомыслием глубокой дружбы.

Оболенский был на четыре года моложе Рылеева и служил в гвардии. За участие в событиях 1825 года он был приговорен к смертной казни, которая заменена была ему каторгой на нерчинских рудниках. После тридцатилетнего пребывания в Нерчинске он стал поселенцем в Сибири. По манифесту 1856 года освобожденный из ссылки, Оболенский вернулся в европейскую Россию, скончался он в Калуге в том же 1856 году.

"Двадцать пятого января я был в Алексеевском равелине, — рассказывает Оболенский. — После долгого томительного дня, наконец, я остался один. Это — первое отрадное чувство, которое я испытал в этот долгий, мучительный день. И Кондратий Феодорович был там же, но я этого не знал. Моя комната была отделена от всех прочих нумеров: ее называли "офицерской". Особый часовой стоял на страже у моих дверей; немая прислуга, немые приставники: все покрывалось мраком неизвестности. Но из вопросов комиссии я должен был убедиться, что и Рылеев разделяет общую участь. Первая весть, которую я от него получил, была следующая строфа:

При чтении этих немногих строк, — продолжает свой рассказ Оболенский, — радость моя была неизъяснима. Теплая душа Рылеева не переставала любить горячо, искренно,… много отрады было в этом чувстве. Я не мог отвечать ему; я не имел искусства уберечь чернила, бумагу: последняя всегда была нумерована; перо, чернильница в одном экземпляре, ни посудки для чернил, ни места, куда прятать. Все было так открыто в моей комнате, что я не находил возможности спрятать что-нибудь.

Что скажу я о днях, проведенных в заключении, под гнетом воспоминаний, еще свежих; страстей, еще не утихших; вопросов комиссии, непрестанно возобновляемых; опасений за близких сердцу; страха — одним лишь словом в ответе прибавить лишнего горя тому до кого коснется это слово. Всё это было в первый период заключения. Постепенно вопросы сделались все реже, личный вызов в комиссию прекратился; тишина водворилась постепенно в душе. Новый свет проникал в нее, озарял ее в самых темных ее изгибах, где хранился тот итог жизни мыслящей, чувствующей, действующей…