Беседы с Vеликими
Шрифт:
– Гораздо вкуснее кормят не в Кремле, а напротив – в «Боско-кафе» в ГУМе, на террасе, выходящей на Красную площадь. В том же ряду отель «Экзельсиор» в Неаполе: на крыше завтракаешь и смотришь на Везувий. Есть мой самый любимый райцентр Белозерск в Вологодской области, который, на мой взгляд, лучше всех уездных городов России сохранился. Есть гостиница «Европа» в Питере, которая точнее всех сохранила имперскость Александров – Второго и Третьего. Есть замечательный в том же Питере ресторан… забыл название… на дебаркадере, который стоит на Васильевском острове у Академии художеств, – там очень тонко готовят рыбу. Есть замечательный остров Капри. Мне очень понравилась Аляска. Есть красивейшие озера на стыке Новгородской и Тверской областей. Валдай – это фантастическая совершенно вещь. Но туда надо подтягивать свою жратву – еда на Валдае не очень…
– А слава?
– Я в кадре стал работать в тридцать лет. У меня не было сноса башки. Надеюсь, нет и сейчас. Но что раздражает? В ресторане сажусь спиной к двери, хотя лучше б лицом. Потому что иначе, ну… Стараюсь не ходить по улице в костюме. В джинсах не очень узнают, но как только в костюме, при галстуке и со щетиной… Это все, ты рискуешь выслушать точку зрения на все происходящие события.
– Какая у тебя главная мечта?
– Остановиться и оглянуться. На какой-нибудь срок прерваться. С этой загруженностью я чувствую себя несвободным человеком. Конечно, воли не хватает – в смысле свободы. И покоя. Жизнь занята работой, образ жизни сложился. Так она идет кольцами – нарезаешь витки… Есть, наверное, какой-то рост, но никаких новых виражей я давно не закладывал… Это ощущение несвободы, невозможность остановиться, посмотреть на все со стороны… Оно накапливается год от года…
– То есть у тебя есть такое ощущение, что если ты остановишься, то поймешь что-то новое?
– Да, да, да, да. Есть ощущение, что я какие-то вещи пропускаю. И в силу этого недостаточно, может, меняюсь. Я очень мало впускаю в себя нового. Тем ли я занимаюсь? Может, надо заняться чем-то настоящим? Хотя, может, то, что я делаю, – и есть настоящее?
– А может, надо уйти в пустыню на 40 дней или в монастырь на год, на покаяние… Может, без этого нельзя стать масштабной личностью и будет одна суета?
– Ну… Конечно, хочется свалить на то, что это такое ремесло, засосало, опасная трясина… Но не все от суеты профессии, это и от собственной суеты, конечно… Да и нынешний «ящик» не позволяет остановиться.
– Все, значит, будешь крутиться, пока тебя не остановит внешняя сила…
– Может, это будет какая-то внешняя сила. А может, у меня что-то созреет внутри – и я остановлю это сам.
– Но вот мне такая мысль пришла в голову. Ты все говоришь: пауза, пауза. А если б ты ушел с НТВ с Киселевым, то и была б тебе как раз пауза. Подумал бы о жизни – вот как ты мечтаешь. Можешь ли ты себе представить, что ушел с той командой на ТВ-6?
– Да какая ж это была б пауза? Это ж все равно на ТВ работать! Я б не о жизни размышлял, а мучился б, думал бы, как запустить проекты… Нет, я сам должен до этого дозреть. А не так, что меня обстоятельства сшибли рюхой по ногам. Если б я сделал паузу, то, может, учиться бы пошел. У меня же фиговое образование. Оно советское, давно полученное, фундаментальных-то знаний нет.
– Учиться? Зачем? ТВ – это же масскульт, для идиотов, а если ты будешь сильно умный, как академик, то тебя зритель не поймет!
– Не в этом дело! Я не про науку! Я для себя хочу получить дополнительные знания, при том что не обязательно их тащить на экран. Просто самому надо подзарядить батареи, что-то понять. Я с удовольствием бы постажировался у каких-то продвинутых людей.
– У кого?
– Вот если бы оказаться в съемочной группе Питера Устинова… Это была б для меня огромная школа. Правда, он больше не делает документальных фильмов.
– А в России – не у кого?
– Почему же? Есть у кого, но здесь мне и так ясно все. Это химический процесс, я внутри его. Я про другое. Я хотел бы что-то понять в итальянском дизайне, например. Где-то походить, на что-то посмотреть, послушать чьи-то лекции, создать какие-то наработки. Посмотреть, как они это оптимизируют. А поумнеть и от этого стать неспособным работать на ТВ – это чушь, нет такого, это мне никак не грозит… И потом, если я поумнею, то от этого вряд ли стану работать хуже. Вот только бы поумнеть…
– А у тебя нет чувства, что все как-то мельчает сейчас в России? Главный скульптор – Церетели, главный художник – Сафронов, про политику и телевидение вообще говорить не приходится, а самый, кстати, модный певец – некий Децл…
– Да мы просто живем в эпоху масс-медийности, мы путаем то, что на слуху, с тем, что качественно. Реклама продукта стала важнее собственно продукта. А Децл, кстати, очень стильный. Что ты в свои годы сделал для хип-хопа?
– Я? Я ничего не сделал… Это кто-то другой…
– Ты что, не понял? Да это же песня такая! У Децла! Не знаешь? А говоришь! А мне эта песня – «Что ты в свои годы сделал для хип-хопа?» – нравится…
Дмитрий Плавинский
«Манхэттен – рыба, Москва – черепаха»
Это универсальный художник, для всех.
Даже тот, кто не имеет вкуса, проникнется тем фактом, что еще при советской власти работы Плавинского были куплены двумя нью-йоркскими музеями – MoMa и Metropolitan, а позже и самой Третьяковкой. А кто не слыхал про такие музеи, тот все равно порадуется за земляка – он давно стал знаменитым чисто на своем творчестве. Рисует что хочет, вообще делает что хочет и живет где нравится, путешествует по лучшим местам планеты – это ж счастье в чистом виде.
Плавинский недавно вернулся из Америки на родину.
Он работает, путешествует, пьет вино и в своем довольно почтенном возрасте радуется жизни. Он нисколько не надут, а даже, напротив, симпатичен и весел.
Дмитрий Плавинский родился в Москве в 1937 году. В 1956-м закончил театральное отделение Художественного училища памяти 1905 года. В 60—70-е годы входил в «семерку» – группу московских авангардистов. Плавинский – один из основателей движения нон-конформистов в России. С 1975-го – член и постоянный участник выставок Московского городского комитета графиков на Малой Грузинской. С 1978-го – член Московского союза художников. С 1990 по 2004 год художник жил и работал в США (Нью-Йорк). Там написал серию «Апокалипсис 11 сентября». В 2004 году с вещами вернулся в Москву. Сам Дмитрий Плавинский называет свое направление «структурным символизмом». Его работы находятся во многих известных собраниях: в Третьяковской галерее, Музее изобразительных искусств имени Пушкина, Русском музее, Museum of Modern Art (Нью-Йорк), Metropolitan Museum of Art (Нью-Йорк), Zimmerli Art Museum, Rutgers (Нью-Джерси), Музей Ludwig (Кёльн).
Мы сели с Плавинским – у него на кухне, в московской квартире – за стол. Он достал бутылку Bordeaux:
– Это хорошее вино.
– Да уж. Вино, как известно, бывает двух видов: хорошее и очень хорошее.
– Бывает и ужасное.
– Избаловались вы там у себя в Америке… А мы помним еще времена, когда любое бухло считалось за счастье… Но как бы там ни было, вы провели в Америке время все-таки так насыщенно и плодотворно.