Чтение онлайн

– Понятно. Значит, ты и есть столичный писатель, – Вакула протянул Каверину руку.

– Я, – рука у Вакулы была сильной. Нормальные люди, какой бы вид деятельности они ни выбирали, всегда запоминают это, – Только я не писатель.

– А кто – ты?

– Теперь, я – собственный корреспондент.

– Если ты газету делаешь, то возьми и расскажи людям, почему у нас все так.

– Как?

– Наперекосяк.

– А почему ты сам об этом не расскажешь?

– Что я понимаю? Я газет не делаю.

– Для того, чтобы что-то понимать, совсем не нужно делать газеты. Достаточно их читать.

– Ты не с комиссией, какой?

– А ты не любишь комиссий?

– Что в них хорошего. Если комиссия глупая, ничего не изменит. А если умная – тем более.

– Нет. Не с комиссией. Я – сам по себе.

– Если сам по себе, то надо дома сидеть.

– Но ты ведь едешь.

– Я за это деньги получаю.

– Я тоже за это деньги получаю.

– Мне платят за то, что я что-то делаю.

– А мне заплатят за то, что я расскажу о том кто, как и что делает.

– А говоришь, не писатель. За что же тебе деньги платят?

– За то, что людям всегда интересно, за что они платят деньги.

– А кто тебе платит? Начальство нефтеразведки?

– Это и мне самому не совсем ясно. Но только деньги нам платят все люди. Даже те, кто не знает, что мы есть на этом свете.

– Так, кто же все-таки тебе платит?

– Те же, кто и тебе.

– Так кто же ты, если не писатель?

– Художник.

– Еще понятней…

С Рудника они ушли около четырех часов. На Варга-шоре были в шесть. На слияние Тарь-ю и Сядь-ю, где собственно и начинается Карата-ю пришли после полуночи. Дальше, километров через двадцать ручей Подымей-вис, еще километров через пятнадцать Сельк-ва и Нямда-ю. А там и Сова-ю. До фактории Каратаиха километров семьдесят остается.

И ни одной приметы, кроме времени и поворотов русла реки.

Каждые десять километров зимой по снегу – час.

За каждым поворотом на восток, поворот ша запад.

В конце концов, все северные реки текут на север, хотя и называются они северными, совсем по другой причине.

Северными они называются потому, что от них все время можно ждать неожиданностей. Как и еще от очень много на Севере.

После ста километров пройденных на вездеходе, человек начинает чувствовать себя самостоятельным.

Правая «нога» ГТС «отставала», и Андрею постоянно приходилось «подрабатывать» левой тягой. В остальном, вездеход вел себя послушно.

Карата-ю, по льду которой проходил зимник, большая река только по заполярным меркам. В Поволжье, она, возможно, была бы безыменным притоком, тем, что оленеводы называю просто «ю».

Увы, и здесь не обходится без неприятностей. Больших или маленьких.

Вернее, именно здесь.

Оттепели и морозы сделали большой подвижку льда. Ледяные поля, скрепленные молодыми перемычками, держали вездеход хорошо по всему руслу, но там, где по течению поднимались галечные гряды, нужно было быть особенно осторожным.

Там поля не большие, и если лед не торосился, перемычки оставались тонкими.

На одну из таких льдин и попал вездеход, когда за рычагами в очередной раз сидел Каверин.

Глыба ушла назад и вправо, ушла под себя, и у борта вспенилась ледяная вода.

На это, Андрей среагировал мгновенно. По уже ускользающему из-под гусениц льду, он успел сдать вездеход назад. Если бы он попытался перескочить полынью, нос машины мог бы удариться о ледяную кромку, и что было бы дальше – неизвестно.

Выбравшись на лед, все трое закурили, глядя на то, как на морозе росла новая кромка льда у разводины. Хотя за самой грядой еще плескалась чистая вода, мороз делал свое дело быстро.

– Ну ладно, – проговорил Ананьев, и трудно было сказать, чего было больше в этой самой неопределенной фразе – согласия или отказа. Но все трое бросили папиросы и поднялись.

Андрей, сидевший в кузове, слышал, как довольно быстро завелся двигатель, «походил» газом – на всех оборотах мотор работал нормально. Но вездеход стоял на месте. Каверин поежился от чего-то, и вновь выбрался на лед. Ему стало не по себе, как от большой, но неизвестной вины.

Ананьев и Вакула нагнулись перед передней «звездочкой», словно пытаясь заглянуть под днище.

– Что случилось?

– Вода, – коротко ответил Вакула, и Андрею все стало ясно.

Вода, попавшая на ходовую часть вездехода, на морозе превратилась в лед и сковала его.

Теперь было поздно, и поздно Каверин понял это.

Вездеход нельзя было останавливать после того, как он выбрался из воды. Андрею нужно было гнать машину до тех пор, пока она, как собака, не растрясла бы воду, и не перемолола бы образовавшуюся изморозь.

Обкалывать на морозе такую махину, как ГТС было невозможно, а до фактории оставалось километров семьдесят.

Не далеко и не близко.

А вездеход был и жив, и мертв. Работал его мотор, были целы гусеницы, исправна подвеска. Но двигаться он не мог…

Холодный вездеход с запиской в кабине, люди оставили под утро, взяв с собой только палатку, два спальника, ружья и десяток сухарей. Так, что идти им пришлось почти налегке.

Отойдя от вездехода шагов на сорок, Каверин обернулся. Машина, уже покрывшаяся белесой изморозью, стояла холодной и безучастной, ничем не напоминающей железного зверя, способного бороться.

И, словно в последний раз, она укоряла человека, бросившего ее на неоконченном пути.

Андрею стало неловко, но ничем помочь вездеходу, он уже не мог.

Люди сами нуждались в помощи.

И ждать ее было неоткуда.

– На Каратаиху не пойдем, не дойдем да фактории. Пойдем на Ямба-ты. В избушку Облинского, – сказал Ананьев, когда белесое солнце закрылось ветряным облаком, и погода начала портиться. Так избушка покойника стала надеждой живых людей…

Озеро Ямба-ты, это вообще-то не озеро, а целых три естественных котлована, вырытых природой между тундровых холмов.

Пологих, вентилируемых ветрами.

Избушка Ильи Облинского стояла на одном из этих холмов, на западном берегу среднего озера.

И потому, чтобы к ней подойти пешком, людям нужно сначала обогнуть южное Ямба-ты, а уже потом идти вдоль берега перемежая подъемы и спуски. И после очередного подъема, избушка открывается как на картинке, выписанной хорошим провинциальным рисовальщиком.

Первое, что увидел идущий впереди Вакула, был свет в окне. Так уж выходит, что на луч света обращают внимание не только ищущие приюта, но даже идущие в атаку..

И, может быть, дело здесь не в луче, а в человеке…

Свет в окне и свет в окне дома, в котором совершено убийство – это совсем разные вещи; и потому, нагнавший Вакулу Ананьев спросил:

– У тебя, что в стволах?

– Картечь, – ответил Вакула, снимая ружье с плеча. Но в этот момент дверь отворилась, и на пороге избушки появился Давид Яковлевич Рабинович.

…Стол пришлось выдвинуть на середину, и у этого стола шестеро мужчин собрали свою пищу. У Дмитриева была колбаса, Давид Яковлевич прихватил красную сиговую икру домашнего посола, Зосима – пшено и вяленую оленину. Вакула достал спирт.

– Завтра рыбы наловим. А там, глядишь, и стадо найдем, – сказал Ананьев, – А пока, давайте помянем бывшего хозяина.

– Эх, – вздохнул Давид Яковлевич, – И чего его принесло из Москвы, сюда, на край земли.

– …Я думаю, – проговорил Ананьев после некоторой фазы молчания, наступающей в любом деле: выпивке, сексе, бане, – Это была его «Бегущая по волнам».

– По волнам? – приподнял глаза от пола Вакула, – Где здесь волны-то?

– Был такой человек, Александр Грин…

– Немец, что ли?

– Почему, обязательно – немец?

– Тогда – поэт?

– Нет, Вакула, прозаик.

– Прозаик, а про волны писал… Про волны только поэты пишут, – не спорил, а просто рассуждал Вакула ни к кому не обращаясь.

– Если у пишущего прозу выходит поэзия, это называется романтика, – сказал Каверин, закуривая папиросу, – А «Бегущая по волнам» это мечта, надежда. И еще, это очищение от ежедневной суеты.

– Понятно. Если от суеты, значит, точно немец…

– И как же не уберегли его от плохих людей. Ох, не уберегли, – еще раз вздохнул Давид Яковлевич, – И путей-то сюда раз-два и обчелся. Как же нашел дорогу лихоимец-то этот?

– Плохие люди всегда путь находят, – пробормотал из своего угла Зосима, – Потому, что путь их – самый простой, без правил.

– А, правда, как он смог сюда забраться? – несколько озадачено проговорил Ананьев, – Вездеходы идут по льду Карата-ю, вертолетам на побережье, тоже круг делать. Кто-то должен был ему путь к Илье указать.

– Кто же этот мерзавец? Посмотреть бы на него, да шею свернуть, – пробурчал Вакула, понимая, что злость эта не очеловеченная, абстрактная.

– Это я, – тихо сказал Игорь Дмитриев, молчавший до сих пор, – Дружил я с Облинским, вот и привез к нему земляка.

– Да как же ты, парень, сволочь эту пригрел?

– Если б знать, кто сволочь, так и жизнь была бы другой…

– И на что покусился-то, убивец? На два рыбьих хвоста? – махнул рукой Заместитель председателя Воркутинского охотсоюза, – Что у человека в тундре может быть ценного?

– У него деньги были. И пестчины на трехмесячный план.

– Откуда у промысловика деньги в тундре?

– Я дал, – сказал Юрий Михайлович Ананьев.

– Да, зачем?

– Мы с Вакулой на Андерму шли. Взяли от Ильи с собой два десятка шкур, чтобы там, в военном городке, скинуть. А деньги ему за все пушки оставили. По новым ценам.

Если б мы в Адерме застряли, а его вертак какой забрал бы, деньги ему в городе пришлись бы к месту.

– Значит, и шкуры у него были, и деньги.

– Все у него было…