Чтение онлайн

– Не спеши, Игореша…

– А вчера-то…

Больше Григорий Францевич сдерживаться не мог. Он торопливо полез в форточку; через пару секунд наполовину проник в комнату и там замотался, раздумывая, на что опереться лапками? Его голова, упершаяся в штору, сообщила той колебательные движения, что, в свою очередь, вызвало у Дубова недоумение:

– Что там такое, Веруня?

– Что, где?

– Штора шевелится.

Тут Кафкин лишился равновесия и вывалился из форточки внутрь спальни. Тотчас перевернулся и, опираясь на восемь нижних лапок, выгнулся коброй и зашипел, злобно глядя на развратников. Он заметил, что на тощем теле Швабры был полупрозрачный черный комбидресс, а шпион-журналюга пока еще в брюках, но рубаха его уже расстегнута. Дубовым овладел ужас. Он, как и утром жена, швырнул в Кафкина подушку и рванул с невероятной скоростью вон из спальни.

Оставшись в одиночестве, Швабра смущенно запыхтела и, надевая платье, обратилась к мужу:

– Я думала, ты уже помер. Весь день искала, все помойки обошла.

На журнальном столике расположились бутылка вина, два наполненных фужера, шоколадная плитка, тарелка с апельсиновыми ломтиками. Указав на все это богатство, жена всхлипнула и продолжила:

– Тебя вот ждала, Гриня. Хочешь кагорчика? Апельсинов? Проголодался, небось?

Постепенно она приходила в себя и голос ее креп.

– А вместо тебя пришел Игорь. Тебя искал. Хотел интервью записать. А тебя нет нигде! А жена тоскует, волнуется. Где был, отвечай!

Ну вот, вошла в обычный режим. Теперь только держись! Поскольку Кафкин не мог говорить, жена чуть сбавила тон:

– Твоя мать тебя, похоже, застукала. Сказала, что видела толстую зеленую змею, которая ела капусту из нашей кадки. Говорит, что конец света близок. У нее от стресса нога отнялась, между прочим. Сам импотент, и другим мешает… Чего молчишь?!

Кафкин в нынешнем состоянии не мог угомонить жену. Оставалось молча переждать вспышку ее гнева.

– Жрать хочешь?

Кафкин кивнул.

– Капусту принесу, – пробормотала Швабра и пошла на кухню.

Капуста, это, конечно, хорошо, подумал он, но и от апельсинов грех отказываться. Пока жена возилась на кухне, он лихо проглотил все апельсиновые ломтики. Да еще и кожуру от них со стола смел!

– Жри, глиста, – участливо подала Швабра ему кастрюлю с соленой капустой. – Только не подавись. Ну и запашище от тебя прет…

Он ел капусту, а жена монотонно излагала события дня:

– Маманя с папашей уехали после обеда. Зря ты наблевал зеленью, Гриня. Отец на ней поскользнулся, чуть шейку бедра не сломал. Говорят, что ты алкаш и убийца, хочешь их, как Кеннеди, ухайдакать. Ну, что мне с тобой делать?

Григорий Францевич торопливо поглощал пищу, а она продолжала:

– Котенко этот всех замучил своей книжкой. Не нашли мы ее, поэтому он взял твою энциклопедию. Склочник! Ну, чего молчишь?

Григорий Францевич поднял голову от кастрюли и засопел.

– Я и забыла, что ты теперь, как немой Герасим, – ухмыльнулась Швабра. – И что с тобой делать? Утопить, как Муму?

Кафкин похолодел. А ведь она может! Запросто! Надо написать ей, что следует делом заниматься, а не трепом про Муму и Герасима! Отсуживать деньги, превращаться в человека, ехать в Прагу за наследством. Авторучка нужна и бумага. Как это объяснить?

Он подполз к двери, привстал, уперся головой в то место, где утром написал помадой текст, потыкался туда, развернулся и глянул на жену: что, поняла?

– Ясно, – ответила она. – Сейчас дам тетрадь и ручку.

Вынула их из тумбочки, положила на журнальный столик. Кафкин пододвинулся к нему, а жена задумчиво промолвила:

– Не зря я доверенность на получение пенсии оформила! Теперь надо будет и на «Жигули» как-то сделать…

Ах, хищница! При живом муже на машину лапу наложить решила! Боже мой, с кем жил столько лет! Ничего, потом со всеми вопросами разберемся. И развод оформим, дорогая! Пока же следовало усыплять бдительность. Кафкин с огромными усилиями смог изложить свои идеи о привлечении оранжевого к суду. Закончив писанину цифрой 2 миллиона долларов, он скромно устроился на полу в виде кольца и уставился искательно на жену.

– Решил судиться? – произнесла она, прочтя написанное. – Два миллиона срубить? Не выйдет. Он же предупреждал, что пить надо по глотку в неделю; я помню. А ты все сразу выхлебал! Да лысый сам нас засудит и по миру пустит без штанов! У нас сейчас весь доход – только твоя да материна пенсии. Я пока еще гонорары не получаю. А вот если…

Она посмотрела на мужа оценивающим взглядом.

– Если про тебя Игорек пропечатает? Дескать: чудо природы, разумная гусеница. По телевизору покажут, а? Вот так можно зарабатывать! А? Ведь таких насекомых, как ты, ни у кого нет! Можно за деньги тебя показывать, а? За границей гастролировать! За доллары! Тебе пока еще только сорок лет… Я тебя буду хорошо кормить и поить; мне для тебя ничего не жалко! Хочешь «Жигулевское» – пожалуйста. Хоть три литра в день! Приедем в Париж, выставим тебя в Лувре. Билет пусть стоит пять долларов. Теперь давай посчитаем: если в день придет тысяча человек, мы уже заработаем пять тысяч долларов. В день, милый!

Жена от таких перспектив совсем разошлась:

– Афиши напишем. «Ученая гусеница!», «Грамотное насекомое!», «Гусеница сочиняет стихи на русском языке»! А? И будешь мои поэмы ртом писать! Пять тысяч долларов в день умножим на триста шестьдесят пять… Это в год выйдет примерно два миллиона. В год! Если протянешь лет сорок, так мы восемьдесят миллионов зашибем!

Жена продолжала строить планы, а Григория Францевича охватил ужас. Да ведь она это – на полном серьезе. Если сейчас не удрать, она его потом просто не выпустит из дома. Посадит на цепь и начнет эксплуатировать! Вот беда! Бежать, немедленно бежать!

Но нужно это сделать конспиративненько, не вызывая подозрений! Он несколько раз ткнул головой в пустую кастрюлю: давай, жена, корми голодного мужа! Та намек поняла:

– Еще хочешь? Сейчас, Гриня, сейчас!

Она вышла с кастрюлей, а Григорий Францевич не стал терять драгоценных секунд: мгновенно взлетел по шторе к форточке, втиснулся в нее да и укрылся в ночи. Прощай, непутевая Швабра, здравствуй свобода!

Бегство от Верки явилось для Григория Францевича этаким Рубиконом, перейдя который он уже не мог вернуться в прошлую жизнь. Он понял, что пора избавиться от фантазий: оранжевый колдун не возвратит человечье обличье. Жердь права: превращение в гусеницу – его собственная вина. Ведь кришнаит говорил, чтобы не хлебал больше глотка в неделю. А он засандалил сразу весь пузырь! Любой суд встанет на сторону лысого.

И что делать? Возможно, дьявольское снадобье будет действовать всю жизнь? А ведь если колдун прав, так жить-то придется вечно! В облике червяка, едрена мать! Или? Он ведь плел, что происходят превращения. Можно помереть, а потом стать священной коровой или мартышкой. Если повезет – человеком. А не повезет? Эх, горе-то какое!