Беспозвоночные. Ископаемые животные
Шрифт:
Передняя, вгрызающаяся в дерево часть тередо: F — нога, Sv, Sm — грызущие створки рудиментарной раковины, Ma — мантия
Кусок дерева, изъеденного корабельным червем
«Интересно отметить, что как бы густо древоточцы ни заселяли древесину, их ходы никогда не пересекаются: сильно пораженный кусок дерева на поперечном разрезе напоминает пчелиные соты. Рассматривая такой срез, очень легко вообразить ту опасность, которую корабельные черви представляют для деревянных судов. В Черном море при благоприятных условиях суда могут выйти из строя за одну навигацию, а сваи пристаней — за 1–2 года» (В. И. Зацепин, З. А. Филатова, А. А. Шилейко).
Он, тередо, видом своим совсем не похож на моллюска, а скорее на червя. Тело у него округлое, длинное: вытянуто у тередо навалис (то есть «корабельного») до 45 сантиметров, а у более северного вида, норвежского тередо, — даже до метра! Створки раковины сохранились в виде двух маленьких зазубренных кусочков (длина каждого в 30–40 раз короче самого червя). Этими остатками раковины тередо и точит древесину.
«…При этом передние концы створок раздвигаются с такой силой, что острые зубчики, сидящие на ребрах створок, сдирают слой древесины, как рашпилем. По существу створки действуют как челюсти для „вгрызания“ в дерево» (В. И. Зацепин, З. А. Филатова, А. А. Шилейко).
Между створками редуцированной раковины у тередо — присоска, образовавшаяся из ноги обычных моллюсков. Чуть выше присоски помещается рот. На противоположном, заднем конце корабельный червь несет две маленькие известковые пластиночки — так называемые палетки. Они нужны ему, чтобы затыкать вход в норку при опасности, если, например, хищный червь нереис хочет вытащить его из нее. Помогают палетки и тогда, когда судно, в днище которого тередо поселился, из моря входит в реку. Пресная вода для этого моллюска губительна. Но в реке палетки ненадолго защитят его: дней через 10–15 пресная вода все равно проникнет через них в норку, и тередо погибнет.
«Греческие триеры, венецианские галеры, плотины Голландии — все разрушалось миллиардными полчищами „корабельного червя“. Лет тридцать назад тередо чудовищно размножился в бухте Сан-Франциско; деревянные пристани и набережные этого мирового порта начали рушиться словно от землетрясения.
Без применения дерева в кораблестроении даже теперь, в век стальных судов, обойтись трудно. Рыболовецкий флот мира до сих пор в основном остается деревянным. Нелегко отказаться от дерева и при строительстве молов, набережных и пристаней» (Н. И. Тарасов).
«Так, массовое размножение этих животных в 1731–1732 годах в Голландии привело к невообразимым роковым последствиям. Деревянные устройства дамб были так сильно повреждены, что возникла угроза их полного уничтожения» (Л. Ф. Салвини-Плаван).
«И в то время как заделывали щели и останавливали воду в одном месте, открывались новые течи в другом, причем не в одном каком-либо районе, а повсеместно на протяжении двух провинций: Фрисланд и Зееланд.
Долго мучились несчастные голландцы. Почти весь 1731 и 1732 годы ушли у них на борьбу с морем. И победить последнее, остановить воду удалось лишь после того, как все деревянные части плотины, ограждавшие названные провинции, были заменены новыми» (П. Е. Васильковский).
Массовые размножения тередо возможны потому, что эти моллюски очень плодовиты. Трижды-четырежды в год производит тередо, функционирующий как самка (корабельные черви — гермафродиты), от одного до пяти миллионов яиц, которые недели две развиваются под мантией породившего их животного, а потом вышедшие из них личинки уплывают в море, пополняя собой плавающий в нем планктон. Через одну — три недели планктонной жизни личинка находит что-нибудь деревянное, погруженное в воду, и прикрепляется к нему биссусными нитями. Тут же после быстрого превращения в крошечного, на вид обычного двустворчатого моллюска, принимается скоблить дерево острыми краями раковины. Наскоблив небольшую кучку опилок, прикрывает ими себя так, что над ней образуется словно бы шалашик. Защищенная им ракушка за несколько дней неузнаваемо меняет свой облик — превращается в маленького тередо. Тот внедряется в дерево, и так начинается вредоносная жизнь корабельного червя.
Длина ходов в дереве обычного тередо (навалис) не очень велика: сантиметров тридцать (диаметр их — около 15 миллиметров). Но вот другой древоточец, обитающий на севере Тихого океана, — банкия — буравит дерево норками длиной до 60–80 сантиметров. Диаметр их уже 20 миллиметров.
«В стволах мангровых деревьев и в их корнях поселяются гигантские древоточцы… достигающие пяти-шестисантиметрового диаметра и почти двухметровой длины» (Н. И. Тарасов).
Пробуют применять против тередо биологические методы борьбы: разводят и выпускают около плотин их злейших врагов — червей нереисов. Но пока это только опытные начинания.
«…Для успешной борьбы против этих вредителей необходимы дальнейшие исследования и немалые средства. Возможно, более точные знания биологических особенностей этих животных в будущем откроют новые перспективы. Для ученых представлено здесь широкое поле деятельности» (Рудольф Килиас).
Это «самый драгоценный продукт моря», по мнению Ф. С. Ресселя и В. М. Ионга. Еще первобытному человеку полюбилась прелестная красота жемчуга. В моллюсках, которыми кормились древние люди, находили они жемчужины, и ожерелья из них носили и женщины и мужчины.
Примерно три тысячи лет назад о жемчуге писал Гомер. Но еще раньше носили его как украшение на Востоке. Он известен был шумерам и древним индийцам. Оттуда, из Индии и Шри-Ланки, привозили его в Европу. Второй путь — от Красного моря и стран Персидского залива. Жемчуг скоро стал достоянием и привилегией царствующих особ и высших сановников.
«Ранг каждого сановника в феодальном Китае обозначался шариком на его головном уборе. Такие шарики вытачивали из нефрита, бирюзы, коралла и, разумеется, высшим среди всех них считался шарик жемчужный» (Всеволод Овчинников).
Двумя наиболее крупными жемчужинами владела царица Египта знаменитая красавица Клеопатра (она жила в I веке до нашей эры).
Плиний и другие писатели античности рассказывают, что Клеопатра носила серьги из этих двух жемчужин. И вот на пиру в честь Марка Антония, чтобы поразить дорогого гостя, она растворила одну жемчужину в уксусе (по другим данным — в вине, что маловероятно с химической точки зрения) и выпила, надо полагать, не очень приятный на вкус раствор. Так же хотела поступить и с другой жемчужиной, но Люциус Планкус остановил ее руку, сказав, что даже для такого гостя, как Антоний, достаточно на пустую забаву истратить десять миллионов сестерциев (около 1500 тысяч марок).
Эта история, даже если она и придумана, показывает, что жемчуг в те времена ценился дороже самых лучших драгоценных камней.
Вот еще некоторые выдержки из истории о знаменитых жемчужинах и их стоимости в стародавние времена:
«Юлий Цезарь подарил матери своего друга Брута жемчужину, которую купил за 6 миллионов сестерциев (900 тысяч марок), а жена императора Калигулы, Лоллия Паулина, появилась на одном празднике бракосочетания в одежде, украшенной жемчугом и зелеными драгоценными каменьями общей стоимостью в 6 миллионов марок. Карл Смелый Бургундский был одет на заседании рейхстага в Трире в 1473 году в кафтан, расшитый жемчугом стоимостью в 200 тысяч гульденов. Курфюрст баварский Максимилиан послал в 1635 году своей невесте, дочери императора Фердинанда II, в качестве свадебного подарка ожерелье из 300 жемчужин, каждая стоимостью в сто гульденов» (Эберхард Кзайя).