Чтение онлайн

Дом номер 38а, где жили цыгане, она нашла быстро, стремительно пересекла двор и очутилась в теплой, пахнущей травами, молоком, навозом и еще чем-то непонятным кухне. Цыгане — народ южный, горячий, холод переносят плохо, поэтому стараются, чтобы у них всегда было тепло. В кухне находилась та самая цыганка, которая запала ей в душу, — как потом выяснилось, Боброва Галина Александровна.

— Вот, — сказала, глядя цыганке прямо в глаза, Саша, — вот! — и протянула ей куль с ребенком. — Продаю!

Цыганка внимательно и очень серьезно посмотрела на Сашу.

— Ты это, милая, серьезно?

— Куда уж серьезнее. — Саша ощутила, как голос у нее дрогнул и сделался горьким. — Кормить не на что, денег нет… Муж лежит в больнице, когда выйдет — неведомо… — Мужем Саша Ананько называла своего сожителя Сергея Валентиновича Евсеева. — Вот…

— Пьет муж-то? — спросила цыганка.

— Пьет, — горьким голосом отозвалась Саша, — а куда ж он денется? Пьет, лихоимец! Ни ребенка ему не жалко, — она приподняла ватный куль с Ксюшкой, — ни меня! — Саша униженно посмотрела на цыганку.

Она знала, что цыганам всегда нужны дети, чтобы шариться по вагонам, забираться в чужие карманы, просить милостыню, продавать медные безделушки, выдавая их за золотые, горланить в случае опасности и мигом проваливаться сквозь землю, если эта опасность реальная.

— И за сколько же ты хочешь продать? — спросила цыганка.

— За полмиллиона, — ни с того ни с сего бухнула Саша Ананько. Откуда возникла эта цифра, она не знала.

— Полмиллиона много. Сто пятьдесят тысяч — красная цена.

Сговорились на странной сумме в двести тринадцать тысяч рублей. Сто шестьдесят тысяч Саша Ананько получила сразу, а остальные Боброва предложила выплатить позже.

Саша Ананько согласилась. Главное, что есть у нее деньги! Она покрутила в воздухе рукой с зажатыми в ней кредитками. На сто шестьдесят тысяч можно не только водку, можно даже коньяк купить. Французский!

— Пиши расписку! — потребовала цыганка.

Саша Ананько прыгающими корявыми буквами написала, что она получила столько-то денег из рук гражданки такой-то… Тут же всплакнула малость: все-таки Ксюшка — родная кровь.

Уйдя от цыганки, Саша Ананько направилась в магазин и, смеясь от радости, от необыкновенной легкости, возникшей у нее на душе, набрала водки самой разной, с разными этикетками, словно бы потом собралась эти этикетки отклеить — и вообще, коллекционировать их, складывать в коробку с фантиками. О Ксюшке, о том, что с ней будет, Саша не думала.

Запой продолжался два дня. На третий день, проснувшись утром, Саша Ананько стала по привычке звать:

— Ксюша! Ксюша! — но Ксюша не отзывалась. Тихо было в доме. Даже сыновья, хоть и маленькие, а и те вели себя как взрослые, — куда-то испарились. — Ксюша!

И тут Саша Ананько вспомнила. Не в силах сдержаться, захлюпала носом. И так много нахлюпала слез, что грязная, с серой наволочкой, подушка оказалась мокрой. Шатаясь от тупой внутренней обиды, от усталости, от слабости и слез, она оделась и побрела к цыганке. Побрела с одной-единственной целью — просить, чтобы та отдала ей дочку.

А уж она, Александра Викторовна Ананько, вдребезги расшибется, но добудет деньги и вернет их цыганке. И то, что надо сверх суммы — в погашение «морального ущерба», как принято говорить у современных бизнесменов, — она тоже вернет.

Но цыганка о ребенке и слышать не хотела.

— Об этом, милая, надо было думать раньше, — заявила она и закрыла перед несчастной Сашей, от которой на добрых пятнадцать метров разило перегаром, дверь.

Саша Ананько так и захлебнулась собственными слезами. Поразмышляв, она отправилась в милицию — жаловаться на цыганку, на себя, на непутевую свою жизнь, на детей, на то, что у нее нет будущего.

Заявление у Саши Ананько в милиции приняли и… незамедлительно завели уголовное дело. На нее же, на Сашу Ананько. Саша, узнав об этом, посерела от страха. Придерживая пальцами пляшущие губы, она пробовала уговорить милицейского следователя:

— Как же так, а? Я же сама пришла, добровольно… Вот если бы я скрыла… Да мало ли чего не бывает по пьянке! Вы же сами все хорошо знаете…

Она еще что-то бормотала, но следователь не слушал ее — писал что-то на листе бумаги. Саша Ананько понимала: бумага эта очень опасная. Надо было каким-то способом остановить следователя, и она выдвинула последний аргумент:

— Может, не надо, а? Не надо никаких бумаг, а? У меня же на руках еще двое детей! Сыновья!

— Суд это учтет, — сухо сказал следователь, — а моя забота довести дело до конца и… — он поднял голову, словно бы хотел навсегда запомнить Сашу Ананько, — отобрать у цыган вашу дочку. Пока она не стала цыганкой.

— Это же по пьянке все… — продолжала канючить Саша Ананько.

— Вот так, по пьянке, вы и сыновей своих продадите. — Следователь, не меняя сухого, бесстрастного тона, говорил что-то еще, но Саша Ананько не слышала. Она плакала.

Она была виновата, и ее действия подпадали под статью Уголовного кодекса. Случай этот, как и легкость, с которой Саша Ананько продала своего ребенка, потряс тех, кто узнал об этой истории.

Характеристику Саша Ананько получила убийственную: «Ананько Александра Викторовна, 1968 года рождения, ранее не судима, приводов в органы внутренних дел не имеет, на учете у психиатра не состоит, на момент совершения преступления была вменяемой, страдает алкоголизмом 2-й степени с чертами деградации личности. По месту учебы характеризуется положительно, в быту характеризуется отрицательно, по месту медицинского учета дочери характеризуется отрицательно. В ходе предварительного следствия помощи не оказывала, по вызовам следователя не являлась, при даче показаний пыталась ввести следствие в заблуждение, но, уличенная во лжи, дала правдивые показания…»

Саша Ананько была арестована, отсидела в камере предварительного заключения сутки и потом отпущена домой под подписку о невыезде: дома-то оставались маленькие ребятишки, сыновья, а также человек, которого она считала своим мужем. Общий ребенок, дочь Ксения, — это еще не повод для того, чтобы в паспорт ставить лиловый штамп загса. Муж этот, Сергей Евсеев, надо полагать, также является одной из причин случившегося: окажись рядом с Ананько другой мужчина — все могло бы быть по-другому.

Конец этой истории был следующий. Цитирую строчки из приговора: «Ананько Александру Викторовну признать виновной в совершении преступления и назначить наказание в виде трех лет лишения свободы. Считать назначенное наказание условным с испытательным сроком на четыре года.

Обязать Ананько А. В. являться на регистрацию в органы милиции, не менять место жительства, а при изменении места жительства ставить об этом в известность органы милиции».

Не знаю, как вам, а мне грустно. Неужели это с нами, с людьми, происходит, а? Или все-таки мы в разных мирах живем: Саша Ананько в одном мире, а мы в другом? А?

Утро было солнечным, прозрачным, шумным, и петрозаводский городской прокурор Владимир Григорьевич Панасенко, собираясь на работу, неожиданно подумал о том, что нынешний день обязательно преподнесет ему какой-нибудь подарок. Предчувствия, как правило, его не обманывали — все-таки за годы работы в прокуратуре он выковал в себе профессиональное чутье, очень тонкое, заметим, заранее знал, где, что, с кем произойдет, и иногда смеялся над собою: