Чтение онлайн

— Чего они ждут? — возмущается один из солдат, жуя жаренное на костре мясо. — Лед уже давным-давно стоит, у берега скоро соберется вся Асморанта. Чего они ждут?

— Моя деревня в дне пути, — замечает его товарищ. — Я бы успел сходить и вернуться обратно. У меня ребенок вот-вот должен родиться. Хотелось бы повидать перед смертью.

Последнее его слово встречают дружными возражениями:

— Что ты все про смерть, Мармала! Тоску наводишь который день!

— Опять начал! Тошно уже от тебя с твоей смертью.

— Но магии-то нет уже, — перебивает солдат. — Ты много друсами без магии за свою жизнь сражался? А боевыми иглами? Теперь не то, что раньше… была б моя воля…

— Ты обладал магией, воин? — спрашиваю я, и солдат замолкает и поворачивается ко мне. Он старше меня, усат и коренаст, и кажется мне знакомым. Возможно, попадался и раньше на глаза.

— Обладал, син-фиоарна, — отвечает он. — Учился у мастера в вековечном лесу еще до запрета на магию.

— А потом?

— Когда правитель наложил запрет, я отказался от магии, чтобы не попасть на костер. — Он пожимает плечами. — У нас много магов было, мы почти все отказались. Кому помирать охота?

— Ты не веришь в победу Асморанты? — спрашиваю я.

Солдаты вокруг прислушиваются к нашему разговору. Мармала — думаю, теперь я запомню его имя — оглядывается на своего собеседника, но тот отвернулся от костра и говорит о чем-то с подошедшим приятелем.

— Я служил правителю верой и правдой, — отвечает он. — И мой сын будет служить, если жена родила мне сына. Но даже когда я отрекся от магии, она все еще была с нами. В друсах была точно. В лесу. В Шиниру была. А теперь ее нет, фиоарна. Раньше нам помогла бы сама Асморанта, а теперь никто не поможет. Лес мертвый, вода мертвая. Нас тут много поляжет.

Я думаю о том, что сказать — не ему, а всем тем, кто прислушивается к разговору теперь, а их уже много, и взгляды всех обращены на меня. Магии нет, магия ушла, без магии мы пропали. Эти разговоры ведутся у костров почти каждый день. Каждый раз мне приходится подбирать слова, чтобы оставить последнее слово за собой. Судя по растущему количеству беглецов, у меня это получается не очень хорошо.

— Теперь нам придется надеяться только на себя, воин, — говорю я. — И я спрашиваю тебя, могу ли я надеяться?

— Я служу правителю верой и правдой, — повторяет он, но совсем не то хотел он от меня услышать, и совсем не то хотел сказать сам.

— Тогда служи, — киваю я и отворачиваюсь, давая понять, что сказал все.

Я отдаю подошедшему кухонному свою плошку, и он уносит всю посуду под свой навес в задней части лагеря. Палатка сугрисов не так далеко от моей, и я думаю, что они уже закончили утреннюю трапезу и их можно навестить.

Пока меняется стража у реки, я успеваю умыться снегом, которого за прошлую ночь намело на два пальца, и заплетаю волосы в косу. Под моим личным началом в войске теперь двенадцать человек — небольшой отряд, чтобы дать мне видимость власти. Син-фиоарна, не знающий основ военного дела — плохой стратег, но такова традиция, и даже теперь, когда из земель Асморанты ушла магия, отец ее не нарушает. Наследник должен первым идти в бой. Люди должны знать, что правитель любит Асморанту так сильно, что готов принести в жертву своего собственного сына.

Именно потому моя палатка стоит не в глубине лагеря, а почти у берега. Именно потому шембученец Рыбнадек, которого здесь зовут на шиниросский манер Рибнадисом, каждое утро зычно возвещает куда-то в глубь палатки командиров:

— Наследник!

Именно потому я сейчас приподнимаю тяжелый полог и вхожу в палатку.

В яме посреди палатки тлеет невыносимо дымный костер, и по запаху я распознаю сушеничку — ее часто используют, чтобы обкурить постели, в которых завелась всякая живность. Дым стелится понизу и скоро начинает есть глаза, но я не могу стоять, когда остальные в палатке сидят, а этим воякам, похоже, сушеничный дым нипочем. В зимнее время в мокрой и грязной одежде запросто заводятся вши. Сушеница выгоняет их, правда, они совсем скоро заползают обратно, если одежду не чистить. Но хоть какое-то избавление.

Из-за вшей нам приходится мыть голову ледяной водой, которая получается из растопившегося за ночь снега, и золой из костра. Только так мне удается не превратиться в шелудивого пса к концу чевьского круга, но, кажется, к концу Холодов я могу лишиться волос.

Сугрисы как раз закончили принимать утренние доклады у начальников караулов. Все спокойно. Все, как всегда, спокойно. Они предлагают мне вина и я, покашливая от дыма, усаживаюсь на подстилку Рыбнадека и слушаю, что они говорят.

В палатке живет девять сугрисов — им всем от сорока и старше, и все они как один — жилистые, хмурые, бородатые. Как братья. Только мысли у них разные, и иногда в палатке стоит такая ругань, что слышно у берега. Они относятся ко мне, как к любому другому солдату в войске, и я им за это благодарен. Они беседуют, а я слушаю и иногда спрашиваю о том, что мне непонятно. И отсылаю скорохода к отцу, чтобы сказать, что все по-прежнему.

Мы говорим о том, о сем, и наконец — о женщинах, пришедших из Алманэфрета, когда посреди разговора один из сугрисов вдруг замолкает и поднимает вверх руку, призывая нас к молчанию.

В лагере какое-то оживление: неясные звуки и голоса, и почти тут же Рыбнадек откидывает полог и снова зычно возвещает куда-то в глубь палатки:

— Пришли!

Мы уже на ногах, потому что звуки становятся все громче, а лицо вошедшего человека, одного из начальников отрядов, наполнено тревогой. Он оглядывает нас, голос его звучит сурово:

— Сугрисы! Син-фиоарна! Армия врага начала переход у левого края большой тропы!

Я выбегаю из палатки первым и останавливаюсь рядом с Рыбнадеком, на мгновение поддаваясь ошеломляюще сильному чувству ужаса, пронявшему меня до мозга костей.

Тот берег реки кипит от звуков.

Гул.

Шепот.

Скрежет.

Как будто рой разозленных дзур вдруг поднялся с места и набирается сил, чтобы налететь на тех, кто посмел потревожить их покой.

Этот звук доносится с чужой стороны, но голоса слышны только с нашей, и короткие отрывистые команды и топот ног приводят меня в чувство и заставляют сделать шаг вперед, пропуская нетерпеливо топчущихся за спиной сугрисов.

— Что это? — слышу я.

— Что это такое?

— Побережники у края берега!

— Они переходят Шиниру!

— Они наступают!

Вот он — момент, которого мы так ждали. Нападение, война, начало которой, кажется, положено — и это одновременно разгоняет в жилах кровь и заставляет ее стынуть.

Мне не нужно ждать, что скажут сугрисы. Я несусь к берегу, сжимая в руке друс, воинственно сверкающий в лучах рассветного солнца. Син-фиоарна — такой же солдат, как и другие, и в бою мне надлежит выполнять приказы, а не отдавать их. Мой маленький отряд уже ждет меня, и вместе мы примыкаем к тем, кто выстраивается на берегу, держа оцепление.

Длинная цепочка воинов, опирающихся на друсы.

У берега с той стороны черно от людей. Теперь, стоя на краю, я слышу голоса, и, хоть и не понимаю ни слова, догадываюсь, что на том берегу тоже отдают приказы военачальники, решившие, наконец, что войне пора начаться. Я вижу, как через берег переваливается людская волна, и уже через несколько мгновений лед Шиниру начинает трещать под весом бегущих по нему вооруженных людей.

— К оружию! К оружию! — слышу я своих людей.

Враг все ближе, и вот уже до нас доносятся крики. Женские крики, в которых отчетливо можно различить слово «темволд» — то самое «милосердие», о котором мне говорила Энефрет. Я застываю в растерянности, пытаясь понять, что происходит.