Чтение онлайн

Стол сервировался изысканно в соответствии с качеством еды. Ужин всегда вносил Эрик, а Найджел с волнением следил за церемонией из-за двери, как бы желая удостовериться, что еде воздается должное. Сегодня вечером Эрик, ставя на стол тарелку, объявил, что Хьюберту приготовили телячью печень и бекон с картофельным пюре, шпинатом и горошком. Печень была нарезана очень тонко и быстро обжарена на огне – так как он любил. Это было одно из его любимых блюд, но сейчас он сомневался, что сможет его съесть. Хьюберт произнес обычную фразу:

– Спасибо, Эрик, выглядит аппетитно.

На это Эрик позволил себе краткую, довольную улыбку, а Найджел прямо расцвел от радости. Но следовало сказать еще кое-что. Пока они ничего не знают про убийство, но завтра все станет известно. Будет странно и даже подозрительно, что, вернувшись домой, он ничего не рассказал о случившемся. Хьюберт заговорил как раз в тот момент, когда Эрик подошел к двери, но тут же понял, что сказал, несмотря на напускное равнодушие в голосе, совсем не то, что надо.

– Эрик, ты помнишь, когда я вчера вернулся домой?

Ответил Найджел:

– Вы задержались, мистер Лэнгтон. На сорок пять минут. Нас немного удивило, что вы не позвонили. Разве не помните? Вы сказали, что, покинув «Чемберс», решили погулять. Нашим планам это не помешало: ведь Эрик никогда не начинает готовить овощи, пока вы не выпьете свой херес.

– Домой вы пришли сразу после половины восьмого, мистер Лэнгтон, – спокойно произнес Эрик.

Останавливаться на этом нельзя. Надо сказать еще что-нибудь. Когда станет известно об убийстве, этот вопрос вспомнят, о нем задумаются, и он покажется важным. Хьюберт потянулся за бутылкой бордо, но вовремя понял, что его рука дрожит. Вместо этого он развернул на коленях салфетку и уставился на тарелку. Голос его прозвучал спокойно. Не слишком ли спокойно?

– Это может иметь значение. Случилось нечто ужасное. Сегодня утром моя коллега Венис Олдридж была обнаружена в своем кабинете мертвой. У полиции нет четкой уверенности, как и когда она умерла. Будет вскрытие, но скорее всего – почти наверняка – ее убили. Если это подтвердится, все сотрудники коллегии должны будут дать отчет в своих передвижениях. Обычная полицейская процедура – вот и все. Я просто хотел удостовериться, насколько точна моя память.

Хьюберт заставил себя поднять глаза. Лицо Эрика было непроницаемой маской. Подал голос Найджел:

– Мисс Олдридж? Адвокат, которая оправдала террористов из ИРА?

– Да, она защищала троих подсудимых, обвиняемых в терроризме.

– Убийство! Вот ужас! Какое несчастье для вас! Но это не вы нашли труп, мистер Лэнгтон?

– Нет, нет! Как я только что сказал, труп обнаружили рано утром, еще до моего прихода. Ворота Темпла не закрываются до восьми часов вечера. Несомненно, кто-то проник внутрь со стороны, – прибавил он.

– Но дверь в «Чемберс» не остается открытой, правда, мистер Лэнгтон? У кого-то был ключ. А может, сама мисс Олдридж впустила убийцу? Возможно, она его знала.

Ситуация становилась неприятной.

– Не уверен, что имеет смысл строить догадки, – оборвал его Хьюберт. – Как я сказал, полиция еще не уверена, как именно она умерла. Загадочная смерть. Больше мы ничего не знаем. Однако полицейские могут позвонить или послать к вам кого-то, чтобы узнать, когда я вчера пришел домой. В этом случае вы должны сказать правду.

Найджел широко распахнул глаза.

– Мистер Лэнгтон, не думаю, что сказать полицейским правду – хорошая мысль.

– Но солгать еще хуже.

Возможно, он произнес эти слова более решительно, чем намеревался. Мужчины вышли, не говоря ни слова. Спустя пять минут они на мгновение показались в столовой, попрощались, и вскоре он услышал, как за ними захлопнулась входная дверь. Подождав для верности несколько минут, Хьюберт взял тарелку и спустил остатки еды в унитаз. Убрал со стола, а грязную посуду поставил в раковину, предварительно сполоснув, чтобы в воздухе не застаивался запах еды. Остальное утром сделают Эрик и Найджел. Как обычно, он подумал, что мог бы справиться и с остальным, но это было бы нарушением соглашения, составленного Хелен с работниками.

И теперь Хьюберт сидел в безукоризненно убранной гостиной у зажженного газового камина, который выглядел совсем как настоящий, создавая неповторимый уют, будто кто-то положил в камин хворост, принес угли и отогнал от него тягостный груз беспокойства и отвращения к себе.

Хьюберт стал думать о жене. У них был крепкий брак, и пусть в их жизни не присутствовало возвышающее душу счастье, но и горьких минут тоже было мало. Нельзя сказать, чтобы они понимали или разделяли сокровенные интересы друг друга, однако относились к ним с сочувствием. Почти всю свою энергию Мэриголд отдавала детям и саду, он же не проявлял особенного интереса ни к одному, ни к другому. Но сейчас, когда жены не стало, он скучал и оплакивал ее больше, чем мог бы предположить. Ни одна самая обожаемая жена не была так горестно оплакана. Потерю великой любви, считал он, как ни парадоксально, перенести легче. Здесь смерть принимается как завершение, достижение вершины, нечто поистине человеческое, то совершенство любви, после которой не остается сожалений, неисполненных надежд, незаконченных дел. А у него теперь вся жизнь – незавершенная история. Ужас и отвращение от залитого кровью парика казались теперь гротескным, но вполне уместным комментарием по поводу его карьеры, которая поначалу много обещала, но потом, как ручей со слабым источником, с печальной неизбежностью затерялась в песках нереализованных амбиций.

Последующая жизнь представилась ему с ужасающей ясностью, его ожидала долгая унизительная зависимость от других и неизбежная дряхлость. Разум, который он всегда считал своим лучшим, самым надежным другом, жестоко его предал. А теперь в его коллегии произошло кровавое, непристойное убийство, предполагающее безумие и месть, и оно показало, насколько хрупок элегантный, сложный мостик разумности и порядка, созидавшийся законом в течение столетий над пропастью из социального и психологического хаоса. И он, Хьюберт Лэнгтон, должен как-то справиться с этим. Ведь он глава «Чемберс». Именно он должен вести переговоры с полицией, защищать коллегию от циничных вмешательств журналистов, успокаивать испуганных сотрудников, находить нужные слова для тех, кто глубоко скорбит или притворяется, что скорбит. Ужас, шок, отвращение, изумление, сожаление – эти эмоции неизбежны, когда убивают коллегу. Но скорбь? Кто почувствует истинную скорбь по Венис Олдридж? Хьюберт сам испытывал всего лишь страх, близкий к ужасу. Он ушел из «Чемберс» сразу после шести. Его видел Саймон, который в это же время покинул коллегию. Хьюберт сам сказал об этом Дэлглишу, когда полицейские допрашивали по отдельности всех членов коллегии. Он не мог прийти домой позже шести сорока пяти. Где он провел недостающие сорок пять минут? Не могла ли быть эта полная потеря памяти еще одним симптомом его непонятной болезни? А может, он что-то видел – или еще хуже, сделал – столь ужасное, что его сознание отказывается это принять?

Ролстоуны жили в доме с лепниной – в итальянском стиле, – расположенном в восточной части Пимлико. Большим портиком, покрашенным тускло мерцающей краской, медным дверным кольцом в виде львиной головы, отполированной почти до белизны, – дом производил впечатление, что его хозяева имеют высокий и стабильный достаток, однако не кичатся своим богатством.

Дверь открыла молодая женщина, официально одетая в черную, ниже колен юбку, застегнутую на все пуговицы блузку и кардиган. Кейт подумала, что она может с равным успехом быть секретарем, экономкой, помощником члена парламента – словом, мастером на все руки. Женщина приняла их деловито, без излишней улыбчивости, и произнесла голосом, в котором сквозило легкое неодобрение:

– Мистер Ролстоун ждет вас. Пожалуйста, пройдите за мной.

В большом холле мебели было немного – добротная, она демонстрировала мужской стиль; что до декоративного оформления, то стены холла и лестницы украшали гравюры из истории Лондона. Однако гостиная на втором этаже, куда их ввели, принадлежала, казалось, другому дому. В этой достаточно традиционной комнате преобладал бледный синевато-зеленый цвет. Подобранные петлями шторы на двух высоких окнах, полотняные чехлы на диване и креслах, небольшие элегантные столики, изысканные коврики на бледном паркете – все говорило об уюте и богатстве. На масляной картине над камином была изображена мать из эдвардианской эпохи, обнимающая двух дочерей, сентиментальность сюжета оправдывалась мастерством художника. На другой стене висело несколько акварелей, на третьей – разные картины, искусно подобранные, но объединенные только одним – личным предпочтением, а не искусством мастера. Среди них были вышитые шелком викторианские религиозные сюжеты, небольшие портреты в овальных рамках, силуэты и украшенные орнаментом официальные речи, прочитать которые Кейт хотелось, но она подавила в себе это желание. Но именно эта перегруженная всякой всячиной стена отличала эту гостиную от других гостиных в так называемых хороших домах и придавала ей симпатичную индивидуальность без претензий на эффект. Один из столиков занимала коллекция серебряных безделушек, другой – хрупких фарфоровых фигурок. В гостиной стояли цветы – небольшие композиции на низких подставках, а на рояле в большой вазе из неграненого стекла – крупные лилии. Их тяжелый запах в этом уютном окружении не вызывал представления о похоронах.