Чтение онлайн

Они помолчали.

— Почему вы ушли из Цитадели?

— Вы? — переспросила Дайан, — ты теперь ко мне на вы обращаться будешь?

— Я имею в виду тебя и… Малкольма.

— А.

Женщина отложила журнал, погасила свечу и повернулась лицом к Томасин. Темнота скрыла мимические морщины и сделала ее снова юной и прекрасной. Таинственной. Особенно, когда она так сокращала дистанцию между ними, явно намереваясь сказать какую-то откровенность.

— Нет больше Цитадели, — заявила Дайана. Тяжело вздохнув, она продолжила, — да, ты же не знаешь. И откуда тебе знать? Цитадель была пороховой бочкой, но Малкольм сам виноват, что ее рвануло. Ему не простили, что он нарушил собственные правила, притащив на «гонку» свою бабу. Они потребовали передела власти, подняли бунт. Была бойня. Кое-кто обратился. И мы едва унесли ноги. Сейчас, думаю, там за стеной целая куча мертвяков. Поди по привычке таскаются в столовую за положенным пайком, но некому выдать им мозги…

Она нервно рассмеялась, но тут же погрустнела.

— Какой ужас, — вырвалось у Томасин. Она и подумать не могла, что два решения — одно ее, другое Малкольма, повлекут за собой такие последствия. Ведь в Цитадели были не только отбитые бандиты, бывшие заключенные, но и простые люди, как Зак, прибившиеся туда в поисках укрытия. Безопасного укрытия. Что стало с ними?

— Если не хотела это слушать, зачем спрашивала? — сердито спросила Дайана.

— Я…

— Расслабься, — женщина примирительно погладила ее по плечу, — теперь глупо искать виноватых. Я думаю, что все было бы также, даже если бы ты грохнула своего дружка, как от тебя требовалось. Они нашли бы другой повод докопаться. Они ненавидели Малколма. Они его слушались, но это их страшно бесило. Он и придумал эту дурацкую гонку, чтобы немного отвлечь их внимание. Как в том фильме… не помню, как называется. Там раз в год людям разрешали творить любую дичь, зато все остальное время они вели себя мирно и прикидывались законопослушными гражданами.

Томасин никогда не видела фильмов, даже в детстве. Отцу они не нравились. В мотелях, где они ночевали, он отбирал у нее пульт, не позволяя смотреть мультики, и переключал на бокс. Или другие спортивные соревнования, вмиг усыплявшие девчонку, которой то было совершенно неинтересно. Кинематограф для нее был таким же преданием сгинувшей цивилизации, как интернет, сотовые телефоны или доставка пиццы. Она собирала их в копилку, как исследователь, археолог, высвобождающий из-под слоев земли древние амфоры.

— Что же это за фильм был… там еще актер такой… — Дайана нахмурила тонкие брови, вспоминая, — не важно. Есть еще такая штука, мне о ней рассказал Малкольм. По правде… до знакомства с ним я была темнотой похуже тебя. Легко отличила бы сумочку Шанель от подделки, но писала некоторые слова с ошибками и считала, что патриций — это вид кожной инфекции. Он говорил что-то о проблеме вагонетки, когда нужно решить, кого спасать. Одного человека или целую кучу. Может это ужасно для прежнего мироустройства, но грохнуть какого-то аутсайдера раз в год — разумная плата за благополучие целого лагеря…

— Почему он их убил? — перебила Томасин, утомившись слушать ее пространный монолог, к счастью, на этот раз не о моде.

— Кого? — опешила женщина.

— Тех людей, — девушка растерялась, не зная, как сформулировать точнее, — до того, как все случилось…

— Так…

Дайана резко умолкла. Томасин подумала, что ступила на опасную территорию, и собеседница просто превысила лимит откровений на сегодня, но, увы, ошиблась. Ее наставница резко накрыла губы девушки ладонью, призывая ее молчать. Ее глаза встревожено заблестели, а вся она обратилась в слух. Не только Томасин умела получать сведения о близкой опасности от малейшего шороха. Даже не шороха — где-то поблизости шумно закрылась дверь.

— Он… вернулся? — промычала девушка в руку, поглощавшую большую часть звуков. Дайана покачала головой.

— Его вызвал главный всего этого библейского цирка, — шепотом ответила она, — не шуми. Не высовывайся, я пойду гляну, кто там ходит.

Женщина сползла с постели, сбросила туфли и, вооружившись увесистым подсвечником, двинулась к двери. Томасин нервно поезрала на месте и села, слушая шаги Дайаны, приглушенные мягким ворсом ковра. Ее внутренний зверь тоже чувствовал угрозу, но предпочитал пока затаиться. Оценить обстановку. Прикрыв веки, девушка позволила чувствам обостриться, слилась не с лесом, но с жутковатым огромным домом.

Шаг Дайаны, еще шаг, аккуратно приоткрытая тяжелая дверная створка. Еще шаг. Темнота и тишина.

Сдавленный вскрик.

Томасин не знала, что собирается делать, отдавшись на волю инстинктов. Она вскочила с кровати и рванулась к туалетному столику, в поисках хоть какого-то средства самообороны. К несчастью, ничего из стоявших там склянок, как и наваленных грудой драгоценностей, для того не годилось. Но зверь внутри девушки готов был драться за жизнь голыми руками. Он оскалил зубы и зажмурился от яркого света фонарика.

— Томас? — должно быть, она все-таки умерла тогда в воде, среди расцветающих вокруг крупных цветов собственной крови. И все это было предсмертным видением — и разговор с Малкольмом, и неудобная правда о Цитадели от Дайаны. Он пришел, чтобы стать ее проводником в мир мертвых. Отец. Она не спутала бы его голос ни с чьим другим.

— Папа? — просипела Томасин.

— Мы уходим, — сказал он, как и прежде немногословный, бескомпромиссный и не терпящий возражений. Девушка не видела его лица, лишь руку с круглым световым шаром фонарика и другую, трехпалую, стискивающую окровавленный нож. Капли падали на ковер.

Томасин послушно пошла за ним в темноту — в загробный мир. Происходящее казалось сном. Это было не с ней, а с кем-то другим. Она словно наблюдала эту сцену со стороны. Как в кино, таким оно, наверное, и было. Иллюзорным и нереальным.

Луч света скользнул по полу и выцепил тело, распластавшееся у двери. Дайана оставалась все такой же красивой, даже будучи мертвой. Глубокая рана на ее горле окропила кровью кокетливое платье от Valentino, что женщина носила вместо ночной рубашки из-за удобного фасона и простоты, но бурые пятна на ткани легко можно было принять за дизайнерское решение.

Ее остекленевшие глаза проводили птичку, выпорхнувшую из золоченой клетки.

Отец говорил: слушай лес.

Раньше, но не сейчас, ведь Томасин давно повзрослела и не нуждалась в наставлениях. Она выучила его уроки. Они были высечены у нее на подкорке, вырезаны охотничьим ножом на полотне памяти. Теперь отец наблюдал за ее успехами, как ей казалось, с уважением. По крайней мере, он больше не называл ее «пьяной медведицей», «каракатицей» и тому подобным.

Маленькая Артемида парила над густым ковром из мха, и самому отцу, матерому охотнику, задавала фору. Наверное, он гордился. Но он никогда ее не хвалил. В том не было нужды. Томасин ловила его довольные взгляды, выследив очередную дичь или ловко расправившись с мертвецом.

Первое время она пребывала в эйфории. Они снова вместе. Теперь все будет… как прежде. Но только первое время.

Отец был все таким же немногословным, как и прежде. Он не расспрашивал дочь о том, что случилось в Капернауме, вероятно, избегая услышать неприятную правду. Он умолчал о своей жизни в поселении, о том, как прибился туда и заслужил должность водителя. Он расщедрился на длинную речь лишь одной ночью, словно сказку, рассказывая Томасин о причине своего исчезновения.