Чтение онлайн

– Не обижайся, я просто еще не отошел от этого спуска. Клянусь тебе, ничего подобного раньше не испытывал.

– Если бы ты только физиономией по снегу не ерзал, - не удержался съязвить Валерка.
– Давай-ка возьмем сосиски и кофе.

Я вытащил пятерку и сказал:

– Сегодня угощаю я...

Возвращаясь в автобусе в Лейк-Плзсид, нащупал в кармане куртки пулю. Хотел выбросить - зачем она мне?
– но окна были закупорены наглухо, не станешь же бросать под ноги...

В Лейк-Плэсиде я сошел на Мейн-стрит и к глубокому своему разочарованию обнаружил, что у двух небольших ресторанчиков скопились десятки людей, терпеливо-обреченно выстаивавших право отобедать. У меня были твердые намерения хоть раз за два дня нормально поесть, - ситуация же складывалась явно не в мою пользу.

Сержа я увидел в комнате с табличкой "Франс Пресс". Он мрачно развалился в одном из двух кресел, имевшихся в комнате с телетайпами, и дымил сигаретой, чем, по-видимому, немало досаждал пожилой худой матроне в сером шерстяном платье: по брезгливо-раздраженному выражению ее лица можно было понять, что присутствие моего друга не доставляет ей удовольствия. Впрочем, возможно, я ошибся, потому что, когда Серж, увидев меня в дверях, с воплем радости вскочил на ноги и поспешно затушил сигарету, мадам показала все свои тридцать два ослепительных зуба и что-то весело прощебетала вслед Сержу. Но он даже не удостоил ее прощального кивка, что никак не соответствовало глубочайшей воспитанности этого экспансивного итальянца французского происхождения.

– Тут умираешь с голоду, а явишься ты или нет - одному аллаху известно!
– запричитал он на ходу.
– Но ты меня знаешь: если я дал слово лучше умру, а не сойду с места!

Я ухмыльнулся про себя, потому что, глядя на Сержа Казанкини, никак не скажешь, что ему грозит смерть от истощения, скорее наоборот - пухлый, круглый животик мерно покачивался в такт его широким шагам.

– Если ты направляешься в ресторан, то твои надежды напрасны, охладил я пыл Сержа.

– А ты откуда знаешь, уже отобедал?
– Казанкини остановился.

– Нет, просто проходил мимо и понял, что нужно около часа проторчать на улице и, по-видимому, не меньше - внутри...

– И черт меня дернул пить китайскую водку!
– ругнулся Серж, все еще не сходя с места.
– Ты когда-нибудь пил эту дрянь?

– Если это дрянь, то кто мешал тебе отказаться от нее?

– Отказаться.... Был я у китайцев, принимал руководитель делегации, знаешь, такой скользкий, приторно-сладкий восточный тип. Ну, естественно, пришел я туда вовсе не за тем, чтобы пить. Хотел взять интервью у руководителя делегации страны, впервые приславшей спортсменов на Олимпийские игры. И что же, ты думаешь, он мне сходу выложил? Мы, заявил этот тип с манерами профессионального метрдотеля, сделаем все от нас зависящее, чтобы правое дело Америки восторжествовало. Я сразу не понял, о чем он. Наверное, недоумение было слишком явно написано на моей, в общем-то, непроницаемой физиономии - китаец разулыбался и объяснил: мы за бойкот Московской олимпиады! Меня просто тряхануло от возмущения: впервые приняв участие в Играх, они тут же взялись разрушать этот и без того непрочный дом!

– Что касается прочности дома, тут я с тобой не согласен...

– У нас разные взгляды на олимпийское движение, хотя, должен честно заметить, пока чаще прав бываешь ты. Ну, да дело не в этом! Магнитофон фиксирует его лепет, а сам мучительно думаю, о чем же мне писать? Не китайские же демарши против Олимпиады популяризировать! Чтоб не выглядеть полным кретином, сижу и пью эту самую водку... Фу, большей дряни никогда во рту не держал! А тут ты еще своим сообщением о ресторане доконал... Не день, а сплошные разочарования... Да, но что же делать?

Мы стояли в коридоре. Мимо нас проходили люди с такими же "ладанками", как у меня и Сержа, на груди. Со стаканчиком кофе проплыла стройная девушка. Она почему-то задержала взгляд на Казанкини, и старый ловелас просто-таки расцвел - грудь колесом, голову вздернул. Но красотка прошествовала мимо, не удостоив и малейшим вниманием старания Сержа.

– Слушай, есть идея! Там вряд ли дадут бифштекс с кровью, но перекусить холодными закусками мы сможем.

– Где это?

– У тебя есть жетон?

– Жетон?

– Ну, лыжного, вернее, горнолыжного союза.
– Серж извлек из кармана куртки пластмассовый жетон чуть больше стандартного редакционного удостоверения.

– Кажется, есть, но не подозревал, что это пропуск в бар, - ответил я и зашарил по карманам. Жетон лежал в верхнем нагрудном кармашке.

– Хоть с этим без проколов. Ты читал, по крайней мере, что там написано?
– Серж с чувством продекламировал: - "...вы будете желанным гостем в резиденции союза ежедневно с 12:00 до 01:00 с 1-го по 29 февраля 1980 года".

– Ну и что?

– Потопали, там обо всем и поговорим. Это рядышком!

Мы вышли из пресс-центра, обогнули "Овал", где уже зажглись прожекторы и конькобежцы стартовали в тренировочных состязаниях. Сквозь сетку, ограждавшую ледовый стадион, я разглядел Евгения Куликова, серебряного призера Инсбрука и, пожалуй, нашу единственную надежду на медаль высшего достоинства в этом виде олимпийской программы. С тех пор, как в конькобежном спорте появился фанатичный американец Эрик Хайден, остальным спортсменам отводилась роль фона. Я знал, что после Инсбрука у Жени хватало трудностей - неудачи сыпались, как из злого рога изобилия. Другой бы сломался, не выдержал, бросил, тем более что возраст у Куликова - далеко не юношеский. Другой бы, но не Куликов. Я следил за ним, когда он начал медленно, очень трудно подниматься от старта к старту. Радовался каждому его - самому скромному, самому заурядному!
– успеху, сколько бы мне ни твердили, что Куликов - это вчерашний день нашего конькобежного спорта, его время, мол, ушло. Мы часто спешим списывать атлетов, а ведь они, чаще всего, в расцвете сил, полны опыта и желания, это настоящие бойцы.

Я был просто счастлив, когда узнал, что Женю Куликова включили в состав олимпийской команды СССР.

Мы даже не вышли на Мейн-стрит - одноэтажный домик, арендованный горнолыжным союзом, оказался прямо на площади, где днем останавливаются автобусы. У входа спросили жетоны, мы с Сержем дружно показали, и двери широко распахнулись перед нами. Слева в комнате царил таинственный полумрак, негромко журчала музыка, в табачном дыму я разглядел молодых широкоплечих ребят, по-домашнему сидевших прямо на полу, устеленном желтым, как куриная слепота, ковром. Но Серж увлек меня вправо, здесь в комнатушке было и вовсе тесно - за двумя крошечными столиками, густо уставленными пустыми и наполненными бокалами, устроилось человек пятнадцать, один к одному - кто в куртках, кто в свитерах, но все с загорелыми обветренными лицами, по чему можно было сразу определить - эти люди в горах не редкие гости.

Я устремился за Сержем, он уверенно прошел комнату, и мы очутились в крошечной кухоньке, где на двух столах, вытянутых вдоль стены и у окна, красовались подносы с тонко нарезанной колбасой, ветчиной и сыром. Тут же лежали хлеб, вилки и пластмассовые тарелки. Загорелый парень в распахнутой на груди рубашке приветствовал нас и поинтересовался - будем мы пить пиво или вино.

– Сосиски тоже будем, - сказал Серж тоном завсегдатая, и парень кивнул в знак согласия головой. Он быстро налил из бочонка, стоявшего на полу, бутыль белого вина, протянул ее нам и ушел.

Серж выбирал закуски, а я налил бокалы. После сегодняшних приключений меня мучила жажда.

– Э, так не годится!
– возразил Серж.
– Это не по правилам. Прежде всего - за встречу! Последний раз когда я тебя видел? Пятого августа 1976 года в монреальском аэропорту Мирабепь, где ты выкладывал последние центы в баре. Точно?

– Погоди, а почему я тебя не приметил?

– Потому что ты уже был в нейтральной зоне, а я - за чертой иммиграционной службы. А потом решил тебя не беспокоить, подумал, а вдруг ты меня снова в какую-нибудь заварушку втянешь?
– Серж громко, так что стали оглядываться на нас из соседней комнаты, расхохотался.