Чтение онлайн

– Фрицы пожаловали, - сказал Гасовский с недоброй усмешкой.

Он положил рядом с собой две "лимонки" и длинную гранату РГД. Затем выплюнул недокуренную папиросу.

– Кончай перекур!..

Нечаев вместе с Белкиным бросились к нему. У них тоже были гранаты. Стоит выдернуть чеку и...

– Спокойно, мальчики, спокойно...
– остудил их Гасовский.

Танков было штук пятнадцать. Они рассыпались веером, стреляя из пулеметов и пушек.

Но вот перед одним из них словно из-под земли вырос матрос в тельняшке, и Нечаев узнал Костю Арабаджи, которого раньше потерял из виду. На какую-то долю секунды Костя застыл. "Задавит же, черт полосатый!" - с тоской подумал Нечаев. Но Костя уже пригнулся и прыгнул, провалившись под землю, а танк, споткнувшись о что-то невидимое, вздрогнул и окутался дымом. Он еще попробовал приподняться на задних траках, чтобы прыгнуть вслед за Костей, но так и застыл. Из него вырвались языки пламени.

– Так, один уже готов...
– констатировал Гасовский. И вдруг радостно крикнул: - Гляди, живой!..

Бескозырка Кости Арабаджи вынырнула из дыма. Костя бежал, размахивая руками, бежал зигзагами, низко пригибаясь к земле, а за ним, угрожающе урча, гнался другой танк, который обошел подбитую машину, ставшую грудой железа. Длинными очередями танк старался отрезать Костю от окопов, он гнался за ним, чтобы раздавить его своими гусеницами.

– За мной!
– крикнул Гасовский.

Нечаев вскочил. У него была только одна граната, и он швырнул ее под левую гусеницу, и вдруг увидел, что танк завертелся на месте, стараясь развернуться и отыскать обидчика, чтобы рассчитаться с ним за все. И Нечаев подумал: "Амба!.." Он был один перед этим танком, видел только его и, чувствуя свое бессилие, заплакал от обиды и отчаяния, размазывая по лицу грязные слезы. Откуда было знать ему, что еще кто-то считает этот танк "своим" и что этот кто-то уже швыряет в него гранату за гранатой? А тут еще другие матросы, установив тревогу "дегтяря" на бруствере, принялись хлестать короткими очередями по смотровым щелям железного чудовища. Но Нечаев не видел этого. В бою всегда бывают минуты, когда человек остается один.

Но уже в следующее мгновение Нечаев увидел Якова Белкина и скорее почувствовал, чем понял, что спасен, что танк уже мертв, а он, Нечаев, жив и будет жить всегда, вечно, до тех пор, пока рядом с ним будут Гасовский и Белкин, Сеня-Сенечка и Костя Арабаджи, будут потные, возбужденные люди в бушлатах, фланелевках и грязных тельняшках. И когда он почувствовал это, его глаза стали сухими и он увидел еще один танк, который подминал под себя землю.

– Утюжит, гад!
– крикнул Сеня-Сенечка.
– Ложись!..

Столкнув Нечаева в окоп, он прыгнул на него и придавил к земле. И в ту же минуту небо над ними потемнело, стало железным и черным, а потом, когда танк перевалился через окоп, опустело, и в этой пустоте прозвучал голос Гасовского:

– Вперед, морячки! Полундра!..

Нечаев и Сеня-Сенечка вскочили. Немцы!.. Нечаев размахнулся, опустил приклад на зеленую каску, снова размахнулся и снова ударил. Его тоже ударили чем-то тяжелым, огрели по спине, но он даже не почувствовал боли. Это была работа. Тяжкая военная работа. Так валят деревья, хекая от натуги, вкладывая в каждый удар обиду и отчаяние, надежду и злость. Работа, которую делают молча.

И вдруг раздался дикий вопль:

– Schwarze Teufeln! Teufeln!.. [Черные дьяволы! Дьяволы!.. (нем.)]

Немцы дрогнули, побежали, стараясь догнать уходящие вспять танки, и Нечаев почувствовал, как что-то оборвалось в нем.

– Нечай!
– Костя Арабаджи встряхнул его.
– Слышь, Нечай! Это наша четыреста двенадцатая бьет. Что ты, браток? Наша, говорю, батарея бьет. Дает жизни!..

Из Чебанки били тяжелые 180-миллиметровые орудия. Били по уходящим танкам, по немецкой пехоте, и в степи выросли черные султаны разрывов. Над кукурузным полем лохматился дым.

– Почему замолчали "дегтяри"?
– спросил Гасовский.

– Диск меняют, - ответил Костя Арабаджи.

– А второй?

– Ивана убило.

– Давай туда, - приказал Гасовский.

В атаках и контратаках прошло еще несколько дней. А потом получили приказ отойти. Положение на фронте осложнилось. Боеприпасов было в обрез. Навсегда замолкла и басовая 412-я батарея. Ее пришлось взорвать, чтобы она не досталась врагу. Комендоры прощались с ней молча. С опущенными головами ушли они на Крыжановку, прихватив с собой "сорокопятки".

Один из них, губастый парень с рукой на перевязи по прозвищу Кореш, рассказывал потом Нечаеву и Косте Арабаджи:

– Кто я теперь? Пехота... То ли было на батарее! Житуха... Железобетон, электричество, библиотека... Подача из погребов производилась автоматически, как на линкоре, только поспевай заряжать. И такую красавицу подорвали. Эх!..

Он отвернулся, чтобы не расчувствоваться, и встретился взглядом с Гасовским.

– Ладно, хватит тебе разводить сырость, - сказал Гасовский, у которого тоже было муторно на душе.
– А мы, думаешь, даром едим хлеб?
– Он принялся считать, загибая непокорные пальцы.
– Кого мы только не брали! Охотничий полк третьей румынской дивизии - в дребезги, - раз. Шестой гвардейский - два. Стрелковый полк "Михаил Витязу" - три. А ты говоришь пехота! Да мы тут все с кораблей. Сами пошли в пехоту, добровольно.

– Истинно, - поддержал его Костя Арабаджи.
– Не дрейфь, браток. И в пехоте воевать не грех. Ты вот на меня посмотри. Знаешь, кто я такой? Ты "Листригоны" товарища Куприна читал? Так это же про меня, я тоже балаклавский...

– Так-таки про тебя, - усмехнулся Нечаев.
– Тебя тогда еще на свете не было.

– Ну и что? Мой батя тоже рыбачил. И дед. И это все мое, - он широко повел рукой.
– Земля, лиманы, море... И что про них написано, то, стало быть, и про меня. Уразумел?

– С нами не пропадешь, браток.

– Не пожалеешь, - сказал Сеня-Сенечка.

– Слыхал?
– Костя Арабаджи снова повернулся к комендору.
– Спасибо скажешь...

Он снова шепелявил - в рукопашной ему выбили зуб - и говорил мягко, как настоящий одессит: "слушяй", "рюка", "шюба"... И картинно сплевывал в сторону. Коль скоро их отвели на отдых, то он, Костя Арабаджи, имеет законное право делать и говорить все, что ему заблагорассудится.

Было жарко, Нечаев сгреб руками охапку сена и понес ее под навес. В затишке на лемехе ржавого плуга сидел петух. Гасовский брился осколком зеркала. Скоро должны были привезти в термосах обед. Благодать! Вот только письма не приходили и писать было незачем.

3

Это только на штабных картах, утыканных разноцветными флажками, фронт четко обозначен синими и красными линиями, тогда как на самом деле он пунктирен, прерывист, и то пропадает в непролазной чаще лесов, то теряется в кустарниках, над которыми роятся болотные комары, то, словно невод, тонет в глубоких озерах и реках. Так называемая линия фронта не всегда видна глазу, и бывалому солдату ничего не стоит через нее перейти.

Нечаев вскоре получил возможность убедиться в этом на собственном опыте.

Случилось так, что с легкой руки лейтенанта Гасовского все они неожиданно стали разведчиками. Это только в мирное время люди редко меняют профессию. Токарь на всю жизнь остается токарем, а тракторист трактористом, если, разумеется, любит свое дело. А на войне не так. У войны своя логика. Недаром же говорится, что война всему научит.

Как бы там ни было, а они вскоре из пехотинцев превратились в разведчиков, и это рискованное дело стало для них привычным, будничным, словно они были для него рождены и всю жизнь только то и делали, что ползали по-пластунски, преодолевали минные поля и проволочные заграждения, чутко вслушиваясь в привычные и незнакомые звуки войны.