Чтение онлайн

Бердичев встречает нас мутным, дождливым рассветом. Весь день идет дождь, но зато в небе не гудят косяки «юнкерсов». Миновали Житомир и ночью прибыли в Киев на свой Печерск. Но тут поступил приказ: «Помещение редакции на Цитадельной улице не занимать. Переехать на улицу Воровского и расположиться в здании газеты «Комуніст». Все были утомлены мучительно долгой дорогой — повалились на новом месте в редакторской приемной на ковер в красных розах и тут же заснули.

На следующий день спешу на митинг в Союз писателей Украины. Небольшой садик с беседкой, с фонтанчиком и тенистыми аллейками — все это напоминает мне о днях мирной жизни, теперь надолго ушедшей. Обнимаю Андрея Малышко, жму руку Ивану Гончаренко. Уже многие мои товарищи надели военную форму — и среди них Вадим Собко, Анатолий Шиян и Василий Кучер.

Митинг открывает Александр Корнейчук. Он в форме бригадного комиссара. Говорит страстно, призывно:

— Каждый писатель должен стать на защиту Родины. Приравнять свое перо к трехгранному штыку. Наш свободолюбивый народ не станет на колени перед фашистской ордой. Он в битвах отстоит честь, достоинство и независимость Отчизны. Я верю: настанет день великой Победы, когда Красная Армия вышибет врага с нашей родной земли и освободит народы Европы от гитлеровской тирании.

К столику, покрытому красной скатертью, подходит Микола Бажан:

— Ніколи, ніколи не буде Вкраїна рабою німецьких катів, — звучит голос его.

Свое гневное, трепетно-взволнованное выступление Павло Григорьевич Тычина заканчивает стихами:

— Ой і буде морда бита — Гітлера бандита.

— Товарищи! — энергично взмахивает рукой Иван Ле. — Мне, бывшему солдату царской армии, посчастливилось в жизни: я имел честь в апреле семнадцатого года встречать Владимира Ильича Ленина на Финляндском вокзале и слушать его речь, которую он произнес с броневика. Клянусь стойко сражаться с врагом, не щадить своей крови и жизни. Призываю всех вас непоколебимо стоять под ленинским знаменем.

После пламенных слов Андрея Малышко, закрывая митинг, Александр Корнейчук пожелал писателям, едущим на фронт работать в армейской прессе, счастливого пути и возвращения в родной Киев с победой.

Я уже видел войну и подумал о том, какой огненный путь лежит перед моими товарищами, какая у каждого отныне трудная, необычная судьба. Возвратясь в редакцию, зашел в машбюро и принялся диктовать информацию о митинге прямо на машинку. За этой работой меня застал Крикун.

— Так что вы привезли с фронта?

Заглянув в неразлучную записную книжку, я перечислил все, что мог сделать для газеты.

— У вас я нахожу свыше десяти материалов. Немедленно готовьте самое главное в номер.

Весь четвертый этаж огромного здания в моем распоряжении. Тихо. Пустынно. В распахнутых настежь комнатах ни души. В Киеве началась эвакуация, многие жители уже уехали на восток. Опустели и эти, плотно забитые столами, некогда оживленные комнаты.

На пятый день снова переезжаем на новое место. Перестала выходить областная газета «Пролетарская правда», и наша редакция в центре города напротив оперного театра занимает четырехэтажный дом с хорошо оборудованной типографией и великолепной библиотекой. Безыменский с Вашенцевым поражены редким собранием книг. Твардовский осмотрел все шкафы и полки. Перелистал толстую книгу Даля «Русские пословицы» и увлекся словарем синонимов. Сделал выписку — «Коси, коса, пока роса, роса долой — и мы домой» — и забыл ее на столе.

В полдень редактор собирает писателей на совещание. Хвалит уголок сатиры и юмора «Прямой наводкой». В политуправлении фронта многим понравилось первое выступление казака Ивана Гвоздева. Стихи Твардовского и Палийчука доходчивы, в них затронута важная тема о дисциплине и очень своевременно подвергнута критике танкобоязнь. Закрывая короткую летучку, Мышанский усмехнулся:

— Ну, а теперь посмотрим, кто у нас настоящий писатель? — Подвел всех к большому яркому ковру, где посреди роз стояла двухпудовая гиря. Он легко, словно играючи, несколько раз то левой, то правой рукой выжал гирю.

Я совершенно окреп после болезни, но все же предпочел не выходить на ковер. Как ни напрягал силы Александр Безыменский, ему пришлось сойти с ковра. Неудача постигла Розенфельда. Гирю выжал Твардовский.

— Молодец! — сказал Мышанский.

— Саша крепкий, в кузнице молотобойцем работал, — заметил Вашенцев и подошел к гире. Подняв ее, побагровел от натуги. Пенсне съехало на кончик носа, и тут пальцы разжались, гиря выскользнула из рук и оставила на ковре пробоину, похожую на полумесяц.

— Мда-а... — произнес Мышанский и катнул ногой двухпудовку под стол.

Твардовский вышел на балкон и позвал меня посмотреть, как поднимают в небо первый, пробный, аэростат воздушного заграждения. Серая громадина, чуть-чуть лоснясь, напоминала кита, который в утренней синеве неуклюже проплывал над рифами — гребнями городских крыш. К нам присоединился одетый как на парад, пахнущий одеколоном капитан Вирон. Посматривая на уходящий в глубь неба аэростат, он сказал:

— Александр Трифонович, вы признанный поэт. Научите несмышленыша Леонида Вирона вашему поэтическому ремеслу. Твардовский вздохнул:

— Если хочешь знать: я собираюсь бросить писать стихи.

— Шутите, Александр Трифонович.

— Мне не до шуток. Я думаю перейти на прозу.

— Но ведь это в будущем, а пока возьмите меня в ученики. Скажите, как надо писать стихи?

— Все, милый, зависит от слов. Надо уметь расставлять слова.

— Вот именно, расставлять. Но как? Показали бы на примере.

— Пример нужен?! — Твардовский глянул вниз. Как раз в это время к парадному крыльцу подходила Вера Божко — наш газетный экспедитор. Молодая, румяная, она была одета в красное шелковое платье. Ветер обвевал ее стройную фигуру. Шла она легко, красиво.

— Видишь Веру, Вирон? Что ты можешь сказать о ней? От твоего ответа сейчас зависит все. Посмотрим, будешь ты поэтом или нет?

— Я о ней скажу так: вот идет наша Вера, очень красивая девушка.

— Нет, Вирон, надо сказать как-то иначе... Я бы сказал: вот идет Вера, девушка кровь с молоком. И сразу видно — она молодая, здоровая, красивая. А что, если бы взять да сказать так: вот идет Вера, девушка молоко с кровью. Все очарование пропало. Учись, Вирон, расставлять слова.

Последняя фраза стала в нашей редакции крылатой. Ее часто повторяли на летучках при разборе неудачных материалов. И надо отдать должное капитану Вирону, он никогда ни на кого не обижался.