Чтение онлайн

Олег

Катю выписывают через семь дней.

Семь дней, которые растянулись в вечность. Семь дней, за которые я почти не спал, почти не ел, почти не думал ни о чём, кроме дочери.

В больнице было легче. Там были врачи, медсёстры, расписание. Там была… Арина Сергеевна.

Сначала я тихо ненавидел тот момент, когда она — такая спокойная и уверенная в себе — заходила в палату. Кивала мне холодно и отстранённо, как будто я — лишний стул в этой комнате.

Потом я смирился с её присутствием.

Она приходила каждый день. Иногда утром, иногда ближе к вечеру. Садилась на свой стул, говорила с Катей. Не лезла с расспросами, не давила. Просто была рядом.

Я наблюдал.

Сначала с раздражением. Потом с затаённым интересом. Потом с чем-то, похожим на… восхищение?

Она приносила книги. Читала вслух. Рассказывала истории — не психологические, не поучающие. Просто истории. О своём детстве. О пациентах, которых удалось спасти. О смешных случаях из жизни.

Катя слушала.

Не всегда отвечала. Не всегда смотрела в глаза. Но слушала. А иногда — улыбалась. Совсем чуть-чуть, уголками губ. Но я видел реакцию. Ту, которой не мог добиться от дочери я — её отец.

На четвёрный день Арина Сергеевна принесла альбом и краски. Положила на тумбочку. Сказала: «Рисуй, когда захочется. Не обязательно показывать мне. Можно просто выплеснуть то, что внутри».

Катя не притрагивалась к краскам два дня. На шестой — открыла альбом и нарисовала что-то тёмное, хаотичное. Арина Сергеевна посмотрела. Её лицо не изменилось — ни удивления, ни тревоги. Только спокойное внимание.

— Хорошо, — сказала она. — Ты молодец.

Катя кивнула.

Сегодня выписка.

Я приезжаю в больницу рано утром. Катя уже одета — джинсы, свитер, кроссовки. Волосы собраны в хвост. Она выглядит почти нормально.

На тумбочке — рисунки, краски, шоколадки. Арина Сергеевна приносила их каждый день. Теперь там целый склад.

— Всё это надо забрать, — говорю я.

Катя кивает. Молча.

Я складываю альбомы и краски в пакет. Шоколадки — в другой. Катя стоит у окна, смотрит на улицу.

— Ты готова? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

Я не знаю, что ещё сказать. И я не уверен, что знаю, что мне делать.

В коридоре мы сталкиваемся с Ариной Сергеевной. Она сегодня в тёмно-синем костюме, волосы как всегда чуть растрёпаны. В руках книга.

— Я хотела отдать это Кате, — говорит она, протягивая книгу. Сборник стихов. Ахматова, Бродский, Цветаева. — Если захочет почитать. Или просто подержать в руках.

Катя берёт книгу. Прижимает к груди.

— Спасибо, — шепчет она.

— Если захочешь поговорить, звони в любое время, хорошо?

Катя кивает.

Арина Сергеевна смотрит на меня.

— Вы позвоните, если что-то пойдёт не так, — говорит она. И это не вопрос.

— Позвоню, — говорю я.

Она кивает и уходит. Катя смотрит ей вслед.

Дома тишина.

Не та тишина, которая бывает, когда все заняты своими делами. Мёртвая тишина. Тяжёлая, давящая.

Катя уходит в свою комнату, закрывает дверь. Я слышу, как она кладёт книгу на стол, как садится на кровать. Всё.

Я стою в коридоре. Смотрю на закрытую дверь.

— Катя, — говорю я. — Ты хочешь есть?

Молчание.

— Я закажу пиццу. Ты любишь пиццу.

Молчание.

— Катя.

Ничего. Я подхожу к двери, стучу.

— Катя, ответь, пожалуйста.

Тишина.

Я прижимаюсь лбом к косяку. Закрываю глаза.

— Дочка, — говорю я тихо. — Я здесь. Я рядом. Ты не одна.

Ни звука. Я жду пять минут. Десять. Она не отвечает.

Приоткрываю дверь. Катя сидит на кровати, поджав ноги, и смотрит в окно.

Всё. Никаких признаков выздоровления, которые я видел в больнице.

Вечером звонит Лена. Спрашивает, как Катя.

— Не говорит, — отвечаю я.

— То есть как не говорит? Она же в больнице говорила!

— Говорила с психологом. Со мной — нет.

Лена начинает кричать. Что я не так делаю, что я слишком жёсткий, что я не умею разговаривать с дочерью. Я молчу. Она права.

— Привози её ко мне, — говорит Лена. — Пусть поживёт у меня. Может, тут заговорит.

— Она не хочет к тебе, — отвечаю я. — Она сама выбрала жить со мной.

— Потому что ты разрешаешь ей всё! — кричит Лена. — Компьютер, телефон, гулянки! А нужно дисциплину!

— Дисциплины со мной ей хватает, ты знаешь. Ей нужна помощь.

— Я и есть помощь! Я её мать!

Я сбрасываю вызов.

Лена перезванивает. Я не беру трубку. С ней всегда было бесполезно разговаривать. Не зря же она ходила к этой… психологине. Вяземской.

На следующий день Катя идёт в школу.

Я настоял. Врачи сказали: нужен режим, нужна социализация, нельзя запирать её дома. Я согласился. Может, школа поможет. Может, там она начнёт говорить.

Я отвожу её сам. В машине молчим. Катя смотрит в окно, теребит край свитера.

— Я заеду за тобой после уроков, — говорю я.

Она кивает.

— Если что-то случится, позвони.

Кивок.

Я останавливаюсь у школы. Катя выходит из машины, идёт к входу. Не оборачивается. Я смотрю, как она идёт. Худенькая, с рюкзаком за спиной. Такая маленькая. Такая беззащитная.

Вижу, как у дверей школы её встречает классный руководитель — молодая женщина, которая обещала присмотреть. Я поговорил с ней накануне. Объяснил ситуацию без подробностей. Она кивала, говорила «конечно», «мы поможем».

Не помогут. Никто не поможет, кроме меня. А я не знаю как.

После уроков я заезжаю за Катей. Она сидит на скамейке у входа одна.

— Как прошло? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Кто-то обижал?

Молчание.