Чтение онлайн

Мы одновременно взглянули друг на друга, собираясь что-то сказать. Ван Хаоян сдержанно и понимающе улыбнулся.

Ван Хаоян. Итак, ты здесь когда-нибудь была?

Я. На Саньлитунь?

Ван Хаоян. На Саньлитунь.

Я. Нет.

Ван Хаоян. Вот как! Это известный район. Здесь много современных торговых центров, вот, гляди, мы как раз подходим к одному из них... Ну а вообще... какой ты раз в Пекине?

Я. В Пекине я впервые.

Ван Хаоян. Правда? Почему же у тебя такой замечательный китайский?

Я прыснула: как он по одной фразе рассудил о замечательности моего китайского?

Я. Ну... я раньше уже бывала в Китае.

Ван Хаоян. На юге?

Я. На юге. Как ты узнал?

Ван Хаоян. У тебя южный акцент.

Я. Думаю, дело не в юге, просто южный акцент похож на русский. А была я в Гуйлине.

Ван Хаоян. Гуйлинь... прекрасное место! Тебе понравились пейзажи?

Я. Очень. Но было жарковато. Да, намного жарче, чем в Пекине.

Бесцельно бродили мы среди торговых центров. Страшное искушение владело мной: смотреть! Идти, не отрывая взгляда от Ван Хаояна. Как складно и просто сочетались его черты, пусть каждая не без изъяна. Беседа о погоде завершилась и Ван Хаоян вдруг начал читать стихи.

Цунцянь Мань .

Он чётко выговаривал каждое слово. Голос у него был насыщенный, густой, низкий, приятного тембра. Я немного застыдилась своей речи, чем-то похожей на песню несмазанной телеги. Ван Хаоян декламировал стихотворение, переводя каждую фразу на английский. Я слушала.

"В былые времена медленно менялись краски дня.

Медленно ездили повозки, медленно тянули их лошади, медленно работала почта.

Достаточно было всю жизнь любить одного человека".

Он произнёс китайский вариант последней строки. Я прервала Ван Хаояна:

– Поняла! Можешь не объяснять!

Простота этой фразы, глубина её смысла и невозможность красиво перевести её на русский язык, не потеряв очарования словесной мелодии, потрясла меня. Светло и безысходно звучало стихотворение о былом, где всё сияло неспешной гармонией.

Я перестала прятать себя, хоронить восторженное чувство на дне зрачков, молчать и мучительно подбирать слова. Я махнула рукой на то самое неспешное прошлое с его пустынным утренним вокзалом и единственной на всю жизнь любовью, махнула рукой - и повернулась лицом к чему-то неотвратимо страшному, к бурному, взволнованному океану. Ветер налетел с моря, ударил в грудь, и я, как тонкая книжка, раскрылась прежде, чем волна захлестнула меня с головой.

Разговор полетел дальше, не зная остановок и пауз. Буддийская философия, русская поэзия, фотографии, сделанные с помощью "Полароида", рисование, книги, путешествия - нам с Ван Хаояном было что обсудить. Мы забрели в переулочек между двумя торговыми центрами. Там Ван Хаоян сфотографировал меня на "Полароид". Моя безумная мечтательность никогда не была экспрессивной, она почти не оставляла следов на лице, скрывалась за внешним цинизмом. И вот, ничем не стеснённая, она тихой грустью легла в уголки моих губ. Лицо проступало на кадре "Полароида", и я не узнавала себя: простая, задумчивая девушка, волосы мягко ложатся на лоб и струятся вдоль шеи на грудь, глаза - серовато-голубые - смотрят спокойно, прямо, и в них, и в лёгкой улыбке сквозит такая естественность, какой я давно за собой не знала.

Ван Хаоян спрятал "Полароид". Мы шли дальше по миру сверкающих витрин. Розовеющее сквозь смог солнце медленно клонилось к закату. Совершенно спонтанно мы приняли решение ехать в русский ресторан. Ван Хаояну было любопытно, что такое русская кухня, а мне - что такое русская кухня в Китае. Мы поймали такси. Машина понеслась по жарким улицам вечернего города.

Времени не стало. Мне не верилось, что вечеру однажды придёт конец. Я была непривычно мила, когда мы заказывали слишком подозрительные для русской кухни блюда, смеялась, шутила, говорила на двух языках, упивалась всем: обществом Ван Хаояна, рестораном, посетителями, собой. Ван Хаоян сидел напротив меня, рассказывал: он из Уханя, с юга, но среди предков есть северяне, ему двадцать семь лет, мать хотела, чтобы сын стал адвокатом, но он выучился на фотографа и не жалеет. Я смеялась. Моя история похожа: мама всегда видела меня дизайнером, а я (ещё в школьные годы) посвятила себя языкам и (после школы) журналистике. И не жалею, ни капли не жалею. Рисование - всего лишь моё хобби. Мне двадцать лет, всё впереди... Кажется, принесли борщ. Какой интересный борщ! Он больше похож на итальянский томатный супчик.

Ван Хаоян. Довольно вкусно.

Я. В России гораздо вкуснее. Если ты однажды приедешь в Россию, знай: лучшие блюда подают не в ресторане, лучшие блюда женщины готовят у себя дома.

"Если ты однажды приедешь в Россиииию...
– до предела растянув "и", пропел в моей голове знакомый голос.
– Скажи, ты склонна верить таким иллюзиям?"

"Почему нет?
– оборвала я его.
– Дай мне забыться".

Всё происходящее казалось мне сном, сценарием, который я проигрывала в самых несбыточных своих мечтах: я и некто, китаец, красавец, любитель поэзии и прекрасного. Голос не то разума, не то зла на мгновение отрезвил меня, и что-то кольнуло под рёбрами: сны имеют свойство обрываться на пике счастья, мечты воплощаются в жизнь, но за этим всегда скрываются печали. Впрочем, не время сейчас об этом думать.

Ван Хаоян захотел посмотреть, как я пишу по-китайски. Я усмехнулась, предложила ему сперва объяснить значение своего имени, протянула планшет и стилус. Ван Хаоян несколькими резкими чертами изобразил на экране иероглифы:

???

Ван, первый тон, прочитала я. Хао, четвёртый тон, Ян, второй тон.

Я. Твоё имя как-то связано с океаном? Как переводится "Хаоян"?

Ван Хаоян. Оно хорошо согласуется с фамилией. Сейчас попробую объяснить... Этот иероглиф, "ван", значит "безбрежный", так что моё имя можно перевести так: "бескрайний океан", "безбрежный синий океан". Немного печально, как говорил мой отец, но широко. И, кстати, я считаю, что английское имя Blue прекрасно передаёт ширь и грусть безбрежного океана. К тому же я обожаю синий цвет. Он тоже глубокий и печальный. А я очень меланхоличен...

Он улыбался и ни капли не был похож на человека, склонного к меланхолии. Я со слепящей болью где-то под подбородком наблюдала, как Ван Хаоян, сжимая стилус в крупных, красноватых пальцах, пишет моё китайское имя - Се Цзицзинь, ???
– рядом со своим.

– Безбрежный синий океан...
– повторила я.
– Никогда не могла понять, какой у меня любимый цвет: синий или зелёный. Когда я рисую, порой ненавижу последний.

Ван Хаоян. Почему же?

Я. Потому что я совершенно не умею рисовать деревья. Дома, предметы, люди - всё это даётся мне. Но деревья... явно не моё.

Ван Хаоян. Да, деревья даже фотографировать сложно...

Разговор продолжался.

Ван Хаоян говорил по-английски отлично для китайца, но выглядел не блестяще на фоне европейцев, которые выпускают из себя жёваную кашу английских слов со скоростью пулемёта. Ван Хаоян совершал ошибки, грубейшие грамматические ошибки, несмотря на кажущуюся беглость речи и богатый словарный запас. Структура большинства его фраз оставалась закоренело китайской. Я старалась пропускать это мимо ушей, надеясь, что и он не обращает внимания на мой рокочущий русский акцент.