Чтение онлайн

Она резко втянула воздух. — Джонатан, это не совсем…

— Я знаю, что ты попала в аварию, но ты всегда будто избегаешь разговоров об этом.

Когда я раньше спрашивал о её травме, у меня было ощущение, что она говорит как можно меньше, словно есть что-то, что ей не хочется переживать заново. И, возможно, с моей стороны было эгоистично настаивать, но я любил её. Какая-то иррациональная часть меня хотела знать всё, и обо всём, и обо всех, кто когда-то причинил ей боль.

Она долго молчала, прежде чем заговорить.

— Мне было всего пятнадцать, когда это случилось. Фрэнсис было двенадцать. У родителей тогда был тяжёлый период: папино пьянство сильно било по браку. И вот папе пришла в голову «гениальная» идея — поехать с нами за город, немного отдохнуть. Он собирался оставаться трезвым, чтобы мы могли провести время как семья. Дом для отдыха, который он забронировал, находился в глухом месте в графстве Керри, недалеко от Трали. Такое место, где за целый день можно не увидеть ни одной проезжающей машины.

Она сделала паузу, и я убрал руку с руля, чтобы сжать её колено, небольшой знак того, что я слушаю и хочу, чтобы она продолжала.

— Первые два дня всё было хорошо, но на третий папа пропал днём на несколько часов, а вернулся в стельку пьяный. Мама устроила скандал, и у них случилась одна из самых страшных ссор, какие я только помню. Она сказала, что уезжает домой, и заказала такси, чтобы отвезти нас на ближайшую железнодорожную станцию, откуда можно было добраться обратно в Дублин. Но папа был так пьян, а я всегда переживала, когда он оставался один в таком состоянии — вдруг с ним что-нибудь случится. Я умоляла маму не уезжать, но она и слушать не хотела.

— В итоге она сказала, что я могу остаться и присмотреть за папой, если хочу, но Фрэнсис она забирает с собой. Как только такси приехало, она вылетела из дома вместе с моей сестрой. Папа валялся без сознания в гостиной, и я решила приготовить ему ужин, чтобы он протрезвел, когда проснётся. Я накрыла на стол, а потом мне пришла в голову мысль выйти в сад и нарвать цветов для пустой вазы. Я часто так делала. В детстве я обожала собирать цветы. Сад сбоку от дома летом утопал в цветущих клумбах…

Она осеклась, и я на секунду отвёл взгляд от дороги, увидев, как её глаза блестят от слёз, когда она с трудом сглотнула. Меня накрыло плохое предчувствие, и напряжение, исходившее от Ады, заставило меня усомниться, хочу ли я слышать продолжение.

— Ада…

— Я стояла на коленях на траве и рвала жёлтые примулы, и даже сейчас, спустя столько лет, я едва могу на них смотреть, не говоря уже о том, чтобы чувствовать их запах, не испытывая ужаса. Как я уже говорила, раньше я любила цветы, но после того дня очень долго не могла переносить их запах. Я была так сосредоточена на примулах, что не услышала, как хлопнула дверь. Через секунду взревел двигатель, и… и мой отец… он подумал, что я уехала с мамой и Фрэнсис. Он всё ещё был пьян и плохо выехал задним ходом с подъездной дорожки, сбив меня.

Я стиснул руль, слушая её, слыша слёзы в её голосе. Этот чёртов ублюдок переехал её? Со временем я начал менять своё мнение о Коноре Роуз после его смерти, но сейчас вся моя старая злость и обиды вернулись с десятикратной силой.

— Я помню только, как упала вперёд, как из лёгких выбило весь воздух, когда грудь ударилась о землю, а потом невыносимая боль пронзила ногу. Шум машины становился всё дальше и дальше. Папа даже не понял, что переехал меня, а я лежала одна на земле, едва способная пошевелиться. Всё было настолько плохо, что я не могла даже доползти обратно в дом, чтобы воспользоваться телефоном. Да, тогда уже были мобильные телефоны, но они не были так распространены, как сейчас, и у меня, к сожалению, его не было. Папа вернулся только на следующий день, когда наконец протрезвел. Он нашёл меня на траве. К тому моменту боль стала невыносимой, я потеряла так много крови, что едва держалась в сознании. Он вызвал скорую, и следующее, что я помню, как просыпаюсь в больнице.

Я даже не заметил, что съехал на обочину, пока она не замолчала. Мы стояли на аварийной полосе оживлённой автомагистрали; я включил аварийку, потянулся к ней, расстегнул ремень безопасности и притянул её к себе. Я обнял её так крепко, от её ужасающей истории у меня всё внутри сжалось, болезненно стянулось узлом. И только когда её рука потянулась, чтобы вытереть моё лицо, я понял, что плачу.

— Как… — начал Джонатан и осёкся. Я смотрела на него, ошеломлённая слезами, блестевшими на его лице. В последний раз я видела, как он плакал, в ту ночь, когда оставила кастрюлю спагетти в его квартире. Тогда по щекам скатились всего две одинокие слезы. Сейчас их было куда больше, и он плакал из-за меня.

— Как ты смогла его простить? — наконец выдавил Джонатан, пока мимо нас на скорости проносились машины.

Я очень осторожно провела пальцами под его глазами, вытирая влагу, и ответила:

— Я не могла. Очень долго не могла. Мне было всего пятнадцать, когда это случилось. Вскоре после этого родители развелись, и мама перевезла нас в новый дом. Она была убита горем и в ярости из-за того, что папа подверг меня опасности, но при этом чувствовала вину за то, что сама оставила меня с ним одну. В первые годы после аварии она почти не отходила от меня ни на шаг. Словно пыталась загладить все те разы, когда оставляла меня присматривать за папой, когда он пил.

— Был суд? — спросил Джонатан, сжимая руку у меня на талии.

Я кивнула.

— Его обвинили в вождении в нетрезвом виде и преступной халатности, повлёкшей причинение вреда. Тюрьмы он избежал, но ему запретили водить машину в течение пяти лет и приговорили к году общественных работ. В то время он пытался связаться с нами, но мама держала его подальше. Никто из нас не хотел его видеть. Примерно через год он прислал мне письмо, в котором писал, что завязал с алкоголем и пытается заново выстроить свою жизнь. Что он не заслуживает моего прощения, но каждый день будет стараться стать лучше, чтобы искупить содеянное. Я так и не ответила. Тогда я его ненавидела. Из-за него мне пришлось жить с травмой, изменившей всю мою жизнь. Я каждый день терпела физическую боль и просто не могла отпустить обиду.

— Я не разговаривала с ним почти двадцать лет, Джонатан. Двадцать лет. И за то, что мы снова сошлись, я обязана твоей маме. В тот день, когда мы впервые вместе пили кофе, она спросила меня, знаю ли я, каким было детство моего отца. Я сказала, что нет — он никогда о нём не рассказывал, а мама лишь намекала, что его детство было тяжёлым, не вдаваясь в подробности. Леонора рассказала мне, что его отец был тираном, что он почти ежедневно избивал и унижал моего папу. Она описала ужасы, через которые ему пришлось пройти, и это было как ножом по сердцу. Его тяга к алкоголю была способом заглушить воспоминания о детстве, и… думаю, прошло достаточно времени, чтобы я наконец смогла увидеть дальше собственной боли и посочувствовать отцу и всему, что он пережил. Он всё наше с Фрэнсис детство занимался самолечением. После моей аварии он больше никогда не садился за руль. Более того, с того дня, как вернулся и нашёл меня, он больше не выпил ни капли алкоголя.