Чтение онлайн

– А Андрей-то Карлович ждет вас, – через минуту говорит она, – идите скорей, еще увидимся.

Правда… Вот скандал! Я про него и забыла. Он ничего, смотрит серьезно, не улыбается, но глаза добрые, умные, хорошие глаза.

– Что, рады старых знакомых видеть? – спрашивает.

– Уж так рада, так рада!

– Вижу, вижу! Ну, входите!

Сердце мое опять радостно стучит. Вот сейчас удастся тот сюрприз, который я готовила всем своим неожиданным появлением.

Мой «путеводитель» вкатывается в класс, я за ним.

Но что это? Вместо смеющихся вишневых глаз и коротенькой носюли милой Женюрочки навстречу нам поднимается плоская добродушная физиономия на довольно высоком, чуть-чуть кривобоком туловище. Сердце у меня так и упало, впрочем, на одну лишь минуту, потому что кругом со всех сторон зажужжали:

– Муся!

– Старобельская!

– Стригунчик! – вдруг раскатисто так, на весь класс пронеслось хорошо знакомое мне восклицание, которое, нет сомнения, по силе и мощи только от Шурки Тишаловой и могло исходить.

Я верчусь во все стороны, физиономия моя радостно расплывается, но я еще никого не различаю: кругом меня какие-то длинные, большие девицы, с прическами, бантами. За учительским столиком высокая фигура в вицмундире с немолодым плутовато-милым лицом, с целой шапкой коротеньких, войлочного цвета и сорта, вьющихся волос.

– Qui est done cette petite demoiselle dont on manifeste si joyeu-sement Гагпуйе? [83] – осведомляется он.

Какая-то пушистая каштановая головка, с закрученной на затылке толстой косой, приподнимается и что-то объясняет ему.

Да ведь это же Люба, моя милая «японочка»!

– C’est qu’on n’est pas fâché de la revoir, cette petite demoiselle! [84] – опять говорит француз.

Меня сажают на ближайшую пустую скамейку, а Андрей Карлович, пошептавшись с классной дамой, выкатывается из класса, быстро-быстро кивая всем своим арбузиком.

Француз вызывает учениц переводить новый урок, а я тем временем рассматриваю улыбающиеся, повернувшиеся в мою сторону лица. Вот сверкают издали белые зубы Шурки, и мордашка ее, все такая же татарская, все такая же веселая, улыбается мне. Вот золотисто-блондинистая головка с недлинными, до плеч, локонами и розовое, точно крымское яблочко, чуть-чуть блестящее личико моего милого «Полуштофика»; и теперь, она еще, пожалуй, за целый штоф не сойдет. Вот… Но француз прерывает мои дальнейшие открытия.

– Mais c’est une petite révolutionnaire que cette petite demoiselle! Voilà qu’une anarchie complète s’installe dans mon auditoire, on ne veut plus ni me voir, ni m’éntendre. Voyons, mademoiselle… mademoiselle… [85]

– Starobelsky, – подсказывает кто-то.

– Eh bien, mademoiselle Starobelsky, voulez-vous bien avoir la bonté de traduire ce petit morceau-là, au moins on pourra légitimement vous regarder et vous écouter, [86] – и лицо его лукаво и добродушно улыбается.

Я перевожу ему про какую-то девицу, которая что-то вспоминала и разбирала сушеные цветы.

– Très bien, mademoiselle. Voilà encore un petit astre qui s’élève à notre horizon. J’approuve parfaitement la joie de vos amies. [87]

Я немножко краснею; мне приятна его похвала, но еще приятнее услышать благословенный звонок, благодаря которому я сейчас, сию минутку, смогу обнять и расцеловать все эти приветливые, любимые мордашки.

На перемене мы только это и делали, впрочем, еще ахали, охали, удивлялись происшедшей перемене, особенно я, потому что все они до неприличия повырастали. Опять я оказалась в классе самой маленькой. Многих недосчитываюсь, но тех не жалко, а мои любимицы, вся наша теплая компания, все налицо.

На следующем уроке состоялась моя встреча с нашим добрым батюшкой. Едва успел он войти, как взор его невольно упал на первую скамейку, куда уже гостеприимно приютили меня. Сел, повернулся в мою сторону и смотрит, пристально так глядит.

– Что-то девица эта мне больно знакомой кажется, – говорит он.

Я встаю.

– Да неужели же, батюшка, вы меня не узнаете? – спрашиваю.

Опять смотрит.

– Как не узнаю, то есть даже совсем узнал. Ведь это наша чернокудрая Мусенька. А выросла, много выросла, только все же еще «малым золотником» осталась. Ну, какими же судьбами к нам вас обратно занесло?

Я объясняю.

– Это хорошо, хорошо. Ну, а что, батюшка-то, того, совсем гриб старый сделался, а?

Все, конечно, хохочут, не отстаю и я.

– Нет, батюшка, какой вы гриб, вы совсем, совсем молодой и даже очень мало изменились, – протестую я, – только вот похудели и, точно… Вы тоже как будто немножко подросли…

– Старобельская! – вдруг раздается за моей спиной исполненный гнева и негодования голос. – Старобельская!

Я невольно оборачиваюсь. Вся добродушная физиономия нашей классной дамы обратилась в одно сплошное красное-прекрасное негодование. Ловко, нечего сказать, не пробыла и двух часов вгимназии, как уже удостоилась лестного замечания! Cela promet! [88] Впрочем, ведь я за свои вольные речи не раз была наказана.

Всю следующую перемену, вплоть до начала урока, девицы наперебой сыпали мне, как из мешка, новости. Особенно старались Шура и Полуштофик, так рекой и разливаются. Вдруг – что за штука? – у обеих точно что-то поперек горла стало: запнулись и начинают взапуски краснеть. Ничего не понимаю. Оглядываюсь – вокруг меня тридцать мухоморов: щеки, уши, чуть не волосы, всё краснеет в ту минуту, как в дверях появляется высокий, худощавый, стройный шатен – «русская словесность». Он вежливо кланяется и садится. Мало-помалу все щеки и уши принимают почти нормальный цвет.

– Попрошу госпожу Сахарову быть любезной ответить новый урок.

Ланиты [89] Сахаровой вторично вспыхивают. Она подходит к столу, бессвязно и захлебываясь лепечет что-то несуразное.

Я смотрю на учителя и злюсь. Вот противная мумия. Лицо точно каменное; большие голубые, холодные глаза равнодушно, чуть-чуть презрительно смотрят перед собой, точно скользя над головами; кажется, что он глядит и никого не видит, не удостаивает замечать. Гадость!

Ответ Сахаровой он лишь изредка перебивает словами: «Неужели? Вот как!» Правда, плетет она вздор, но это не значит, что ему следует издеваться над ней: ставь «шестерку» и успокойся. Впрочем, он так и делает.

– Благодарю вас, – легким поклоном отпускает он ее.

В журнале красуется изящное «шесть». Ах, противный! Еще смеет благодарить! Ну уж с кем-кем, но с этим милейшим господином мы наверняка будем врагами.

Но пусть будет, что будет, а пока я так рада, так бесконечно счастлива, что я опять здесь, в Петербурге, в нашей милой родной гимназии. Еще и суток нет, как мы приехали, а уже сколько радости, сколько чудесных впечатлений, а впереди еще больше, еще так много-много хорошего, светлого.