Чтение онлайн

Я вспомнил, как мне передали о резко отрицательной реакции Э. Рубинштейна на то, что я рассказал о попытке Нетаньяху получить от российских властей Архив Хабада, в процессе чрезвычайно важных и секретных переговоров по поводу ядерного вооружения Ирана. Я понял от приближенных к Рубинштейну, что он попытался представить мои слова как разглашение информации секретных совещаний, в которых я участвовал. Если это верно, то, вероятно, у юридического советника правительства Израиля в прошлом, а сегодня Судьи Верховного суда Израиля и у меня разные представления о подходе к подобным проблемам. Я считаю, что нельзя смешивать личные приоритеты и дешевую политическую выгоду с важнейшими государственными интересами, оскорбляя и унижая престиж государства. Смешивание этих понятий не достойно и не входит в прямую компетенцию премьер-министра Израиля.

Выборы 1999 года закончились победой Эхуда Барака. Я был рад, что Барак стал главой правительства и что государство Израиль стоит перед началом столь необходимых и желанных перемен. Я чувствовал так же, как и в 1977 году, когда М. Бегин пришел к власти. Я ожидал, что сейчас все пойдет по-другому, намного лучше, и надеялся, что на этот раз у меня не будет таких разочарований, как в прошлый раз. На следующее утро после выборов я встретился с Эхудом у него дома по его просьбе. «Спасибо тебе. Ты много для меня сделал, – сказал Барак и задал естественный для него вопрос: – Чего ты хочешь?» Меня несколько раздражал этот вопрос, но я спокойно ответил: «Я ничего от тебя не хочу. Я не хочу никакой должности, ни в государственном аппарате, ни в политических структурах. Если ты будешь нуждаться во мне или в моих знаниях и возможностях, я всегда помогу тебе. Но не в качестве официального служащего. И при одном условии. Я не хочу за это никакой платы и возмещения расходов. Если ты с этим согласен, скажи, что тебе нужно».

Так и произошло. Я сделал то, что Эхуд Барак просил меня. Летал в Россию, встречался, беседовал. Передавал послания. Через несколько дней после встречи с Э. Бараком я беседовал по телефону с Ариэлем Шароном. Нас связывала многолетняя дружба. Мы познакомились в 1969 году в доме Геулы Коэн, когда она пригласила нескольких высших офицеров и генералов израильской армии на встречу с двумя молодыми новоприбывшими, Довом Шперлингом и мной, чтобы услышать от нас о борьбе евреев Советского Союза за выезд в Израиль, а также и критику в адрес правительства Израиля за то, что она делает и не делает по этому поводу. А. Шарон, весь в зените славы, был на этой встрече. Во время Шестидневной войны у меня на письменном столе было несколько фотографий: Менахема Бегина, Леви Эшкола, Моше Даяна и нескольких генералов – Арика Шарона, Исраэля Таля, Шайке Гавиша и начальника Генерального штаба Армии Израиля Ицхака Рабина. Я с волнением пожимал руку человеку, на фотографию которого я смотрел в тяжелые минуты и повторял себе: «Если они смогли, и я тоже смогу». В течение многих лет мое представление об Ариэле Шароне было под влиянием той фотографии времен Шестидневной войны и созданного с того времени его образа. С тех пор я не раз бывал в его доме и был знаком и с Лили, и с их, тогда еще маленькими, сыновьями. Мы встречались и в армии, а когда А. Шарон пошел в политику, я хотел, чтобы он добился успеха.

Место генерала в партии Херут было уже занято, Эзер Вайцман присоединился к партии Херут раньше его. А. Шарон присоединился к Либеральной партии, бывшей в политическом блоке с партией Херут. С его темпераментом, напором, хитростью А. Шарон вошел в полусонную, мелкобуржуазную партию «слюнявых интеллигентов», которые не нашли себе места в государственном аппарате, управляемом социалистической Рабочей партией, и для которых партия Херут была слишком экстремистской. Эта партия была лишена какого-либо серьезного влияния, но она дала М. Бегину легитимацию и немного сгладила его чересчур экстремистский образ в обществе. Следующим шагом в процессе легитимации было присоединение блока партий Херут-Либералы к Правительству национального единства накануне Шестидневной войны. После этого М. Бегин уже не был таким политическим изгоем, как во времена Д. Бен-Гуриона. В выборах после войны Судного дня Рабочая партия еще победила, но через четыре года она проиграла выборы, и, впервые с основания государства, власть перешла к Менахему Бегину и к блоку партий Ликуд.

А. Шарон был очень изобретательным, особенно в различного рода предвыборных комбинациях. Только благодаря его напористости, способности контактировать с людьми, вести их за собой, наобещать им что угодно, врать им он смог создать блок партий Ликуд.

Партия не приходит к власти потому, что народ принимает ее политические или общественные принципы. Она приходит к власти потому, что существующая система власти теряет ее то ли в результате ее полного развала, то ли ослабевает настолько, что попросту не в состоянии ее удержать. В большей степени именно это было причиной победы Э. Барака на прямых выборах премьер-министра. Б. Нетаньяху попросту не смог удержать власть. Он сделал почти все возможные ошибки и был предельно слаб, так же как Рабочая партия в 1977 году и как Ликуд в 1992-м. Мои отношения с А. Шароном значительно укрепились в последний год правления Б. Нетаньяху. После отставки Б. Нетаньяху А. Шарон был временно исполняющим обязанности председателя Ликуда, до выборов руководителя партии, в которых его оппонентами были Меир Шитрит и Эхуд Ольмерт. М. Шитрит с самого начала не представлял серьезную конкуренцию. А в отношении Э. Ольмерта А. Шарон испытывал настоящее унижение оттого, что он должен бороться за первенство с таким человеком, как Э. Ольмерт. Только о немногих людях я слышал от А. Шарона такие презрительные, уничижающие выражения, как об Э. Ольмерте в тот период. И только в одном отношении А. Шарон не переставал удивляться в отношении Э. Ольмерта: «Сколько у него денег для выборов? Откуда у него столько денег?»

В разговоре с А. Шароном сразу после выборов 1999 года я спросил его, не думает ли он, что пришло время объединить силы, и согласится ли он присоединиться к правительству Э. Барака. А. Шарон удивился моему вопросу и спросил, говорил ли я об этом с Э. Бараком. Я сказал, что еще нет, но если он согласен, то я готов переговорить с Эхудом о присоединении Ликуда к коалиции. Шарон согласился. Присоединение Ликуда к правительственной коалиции сразу после поражения на выборах предоставляло Ликуду реабилитацию в глазах общества. Той же ночью я позвонил Бараку. Я сказал ему, что у меня есть соображения по поводу Арика и его присоединения к правительству и что я говорю после разговора с Ариком. Э. Барак попросил, чтобы я немедленно приехал к нему. Я приехал и изложил ему идею о создании объединенного правительства. Э. Барак относился к А. Шарону с огромным уважением, иногда граничащим почти с преклонением. Он знал его отлично по армии и ценил его, как один профессиональный военный ценит другого. Особенно как офицер элитного спецподразделения ценит и восторгается офицером, командовавшим легендарным 101-м спецподразделением. Вместе с тем Эхуд хорошо сознавал и слабости А. Шарона, намного лучше меня.

Эхуд выслушал меня, задал несколько вопросов, поразмышлял вслух и сказал, что я могу говорить с А. Шароном о совместном правительстве. Я поехал к А. Шарону, передал ему сказанное Э. Бараком и с ответами А. Шарона вернулся к Эхуду. Договорились о встрече между ними. В одну из ночей я встретился с А. Шароном в условленном месте и вместе мы приехали к Э. Бараку в Кохав Яир, при этом никто не заметил нас. Это была первая из нескольких встреч, в которых участвовали только мы втроем – Эхуд Барак, Ариэль Шарон и я. Мое участие было минимальным. Для меня было важно, чтобы двое этих людей нашли базу для единого правительства. Во-первых, я считал, и сегодня считаю, что сочетание, когда Эхуд Барак глава правительства, а Ариэль Шарон министр в его правительстве, – это наилучший вариант в то время для управления государством и для решения всех тех проблем, перед которыми тогда стояла страна. Во-вторых, в присоединении Ликуда к правительству я видел гарантию того, что правительство уверенно сможет просуществовать полную каденцию. Кроме того, я надеялся, что присоединение Ликуда оставит ШАС вне правительства и вернет эту партию к ее естественным размерам, ультрарелигиозной партии евреев, выходцев из стран Востока, лишенной сколько-нибудь серьезного влияния.

Барак и Шарон довольно быстро пришли к взаимопониманию, и было почти договорено, что Ликуд присоединяется к правительству. Параллельно с этим я интенсивно старался, чтобы и партия Щаранского тоже вошла в правительство. Партия получила шесть мандатов, и я видел в этом достижение, исходя из того, что партия Либермана получила четыре мандата. Еще в предвыборной кампании я давил на партию Щаранского, чтобы они требовали портфель министра внутренних дел. Лозунгом партии на выборах, талантливо выбранным Моти Морелем, был «Наш контроль» (над Министерством внутренних дел), и это естественным образом приводило к тому, что партия должна была получить Министерство внутренних дел. Я принял участие в нескольких встречах представителей Рабочей партии и партии Щаранского. От партии Щаранского переговоры вел уроженец Израиля, житель Старого Иерусалима, человек «Гуш Имуним», из группы, которая поддерживала Авиталь Щаранскую в период ее борьбы за освобождение Натана. Вероятно, на него Натан полагался больше, чем на других. Я очень хотел, что бы партия была первой, которая подпишет коалиционное соглашение. Я немного опасался, потому что и Э. Барак, и Н. Щаранский осторожно поинтересовались у меня, так ли уж это необходимо, чтобы партии был передан портфель министра внутренних дел. Я знал, что каждому из них это было не совсем удобно, из их соображений. В ночь подписания коалиционных соглашений я давил и подталкивал, и в конце концов партия Щаранского была первой партией, подписавшей соглашение, и она получила Министерство внутренних дел. Национально-религиозная партия, получившая Министерство строительства, была второй партией, подписавшей коалиционное соглашение. Представители партии возмущались, но не потому, что не были первыми, а потому, что Министерство внутренних дел было не в их руках. Я просидел с руководителями партии почти час, успокаивая их и пытаясь убедить их в том, что и в Министерстве строительства заложены большие возможности, соответствующие их идеологии и потребностям их избирателей, молодежи национально-религиозного толка с большими проблемами жилья.

Меня тревожило то, что, несмотря на полную договоренность с А. Шароном, включая его назначение на пост министра финансов, дела не двигались. А. Шарон очень хотел быть первым или вторым в подписании коалиционного соглашения. Я обратил внимание на попытки необъяснимого увиливания Э. Барака, колебания, попытки снова и снова пересмотреть оговоренное и неожиданную сдержанность. Э. Барак не говорил ничего определенного, но я почувствовал это по подозрительным признакам – по тону разговора, по вопросам, по оттягиванию решений и нежеланию ясно и четко все объяснить. Я понимал, что на него оказывается огромное давление левым крылом его партии, которое хотело видеть в правительстве ШАС, а не Ликуд. Их утверждение, что невозможно игнорировать партию, набравшую 17 мандатов, было не больше чем дешевая демагогия. Но эти «праведники» видели в ШАС, ультрарелигиозной и несионистской партии, более удобного партнера, которого легко купить бюджетными ассигнованиями и уладить любые сделки. Я видел, что Э. Барак поддается этому давлению.

Подозрительность Э. Барака была не меньшей, чем А. Шарона. И он также придавал большое значение личной преданности ему, но не в такой патологической форме, как А. Шарон. Оба были генералами, а одна из серьезнейших, глубоких и вредных болезней израильской армии – это традиция клик и преданности между командирами и подчиненными. Слишком часто продвижение по службе в Армии Израиля происходит не благодаря профессиональным качествам и способностям, а благодаря верности и близости к одному из высших командиров. И наоборот, не раз продвижение офицеров по службе было замедлено из-за недостаточно близких отношений или неприязни, несмотря на способности. Э. Барак был намного более А. Шарона уверен в себе и в своих способностях. Об А. Шароне можно сказать, что он был почти на грани неуверенности в себе, как это ни странно слышать. У Эхуда была как раз противоположная проблема, не раз он преувеличивал свои возможности. Не всегда ему удавалось трансформировать в полном объеме свой выдающийся интеллект в действия.

А. Шарон сделал несколько поспешный, неосторожный шаг, который насторожил Эхуда и возбудил его подозрительность. А. Шарон организовал встречу с представителями Национально-религиозной партии и партии Щаранского. Э. Барак начал опасаться, что А. Шарон, под своим руководством, создает блок этих трех партий, который может быть противовесом другим партиям в коалиции. Он видел в этом определенную опасность. Несмотря на это, я не считаю, что именно поэтому он отступил от договоренности с А. Шароном о создании общего правительства, а под давлением изнутри своей партии предпочел ШАС. Во всех беседах с Э. Бараком А. Шарон подчеркивал, что необходимо создать правительство без ШАС, чтобы лишить ШАС дотаций из государственных бюджетов и тем самым резко ослабить ее. Он справедливо считал, что большая часть голосов, поданных за ШАС, была от избирателей Ликуда и стала результатом политики Б. Нетаньяху и раздельного голосования за премьер-министра и за партийные списки. А. Шарон хотел вернуть этих избирателей в Ликуд. Э. Барак предпочел ШАС и ошибся, но не по недопониманию или недомыслию. Возможно, что с интеллектуальной точки зрения он просчитывал все возможные сценарии. Но, несмотря на то что он был председателем партии, он находился в большой зависимости от очень сильного левого крыла в партии. Он пытался найти способ договориться с ними, и это было одной из основных причин назначения Юлии Тамир, одного из лидеров движения «Мир сегодня» на пост министра. Э. Барак считал, что из верности ему она поможет заручиться поддержкой левого крыла партии. Выяснилось, что это не сработало. Созданное им правительство опиралось на поддержку левой фракции в партии и сторонников Шимона Переса, который никогда не мирился со своим поражением и всегда ведет фракционную борьбу внутри партии и на поддержке партии ШАС. И тем самым он практически предрешил судьбу своего правительства сразу же после своей победы.