Чтение онлайн

Горожане глазели вслед и шептались. В месте, где сексуальная неразборчивость возведена в культ, никто не искал его внимания и не отвечал взаимностью на попытки сблизиться.

Брин пытался утешиться тем, что хотя бы жив. Филакис верно сказал: остаться в дымящемся отеле означало бы верную и мучительную смерть.

Впрочем, возможно, так было бы лучше...

Брин отогнал эту мысль. Он боялся смерти и заплатил бы любую цену, чтобы ее обмануть. Даже если понадобится пройти через жуткое зеленое пламя и стать жалким вассалом — Филакис не использовал это слово, но суть та — анорексичного тирана, чьи сексуальные наклонности даже для него тайна.

Обоюдовыгодная и удобная сделка — вот как назвал их союз череполицый Турок.

Брин остается жить в новом и разительно изменившемся обличье (благодаря какому волшебству, он не знал), а взамен выполняет поручения Филакиса.

— Мои прихоти... — Турок грустно посмотрел на него из-под тяжелых век, прикрытых в имитации скорби, — минимальны. К тому же они в твоем вкусе. В основном ты будешь делать что заблагорассудится... пока это меня забавляет.

«И как это понимать? — гадал Брин. — Способен ли Турок шпионить за мной даже сейчас, пока я скольжу по сумрачному миру улиц-туннелей и безликих глинобитных домов, из узких окон которых порою выглядывают вслед озадаченные или молящие лица, прячась за резными деревянными решетками? Улыбается ли он, когда я приостанавливаюсь всунуть три обгоревших пальца-культи в женщину, что, раздвинув ноги и губы, приглашает всех прохожих трахнуть ее либо приласкать? Эта женщина — одна из немногих, кто не отпрянул от моего прикосновения, но лишь потому, что прикована цепями к металлическим столбам. Забавляется ли Филакис, когда я срываю с груди очередной отслоившийся кусок мяса, забрасываю себе в рот и испытываю легкую дрожь ужаса или того хуже — нездоровое возбуждение?»

Все это не имело значения. Брин принял сделку, которую ему предложил верховный жрец Города, его падший папа римский. Согласие, в конце концов, не такой уж подвиг. Когда-то Брин целое десятилетие соглашался с мисс Ли. Раз надо, мог снова вернуться к прошлому, стать блаженно покорным, как старик под нейролептиком.

Раз надо...

Завернув за очередной угол лабиринта, Брин наткнулся на парочку, которая присосалась друг к другу в таком неистовом поцелуе, словно весь пригодный для дыхания воздух мира находился во рту партнера. Лебединые шеи, изящные руки и ноги — в другой жизни Брин мог бы счесть все это довольно возбуждающим. Члены обоих притягательно стояли и терлись головками, словно два барана перед схваткой.

Брин потрясенно облизал губы, похожие на стейк с кровью.

Почувствовав, что за ними наблюдают, юноши одновременно повернулись. С двух алебастровых лиц идентичной формы сияли идентичные голубые глаза. При виде Брина на ангельских мордашках близнецов отзеркалилось идентичное отвращение.

Брина обжег невыносимый стыд, через миг превратившийся в ярость. Он угрожающе шагнул к парочке, и та, перестав сосаться, шмыгнула в ближайшую дверь, как хорьки-альбиносы.

«...пока это меня забавляет», — всплыли в голове слова Турка.

Что, если Филакис затаился поблизости и наблюдает даже сейчас?

Брин сделал над собой усилие и глянул вниз на собственный обнаженный торс. Если не считать клочка ткани вокруг бедер, тело было голым. Попав в Город, Брин первым делом попытался добыть одежду — многое лежало без охраны, и денег, похоже, не требовалось, — но даже от легчайшего шепота шелка каждая клеточка тела кричала от боли.

Экспериментируя, он обнаружил, что каким-то чудом способен касаться тел, погружать себя в других людей, не испытывая тех мук, что причиняют другие прикосновения. Возможно, боль затмевало эротическое удовольствие. Он не знал.

Зато знал, что с момента ужасного превращения его не покидает одна мысль.

О Вэл.

Это она во всем виновата. Это из-за нее он стал неприятен человечьим глазам и вызывает отвращение даже здесь, где самый разнузданный разврат — обычное дело и происходит на публике.

Это она отобрала у него соблазнительное тело и аристократичное лицо — те самые качества, что позволяли легко привлекать добычу и еще проще от нее избавляться. Как правило, жертвы ничего не подозревали. Ведь он был привлекательным мужчиной с правильной речью, которая ничем не выдавала его низкое происхождение. Ведь он мог обсуждать Ницше и цитировать Бодлера, причем выглядел великолепно — большинство мужчин хотели бы видеть себя такими в зеркале, а большинство женщин, да и не только, мечтали заполучить такого красавца в постель.

Выглядел...

Вэл здесь. Где-то здесь. Участвует в оргии, прыгает на шипованном дилдо, трахается до беспамятства с целой толпой... так или иначе она где-то здесь и рано или поздно найдется.

Как же хочется ощутить в руках кого-нибудь, что-нибудь.

Брин остановился возле тележки с горой хурмы, выбрал пурпурный, похожий на сливу фрукт и впился в него зубами. Неспелый плод вязал, но Брин съел еще три, не столько ради горького вкуса, сколько ради чувственного удовольствия кусать, жевать и глотать. Попав сюда, он ни разу не чувствовал голода... настоящего голода. Слишком занят привыканием к новому облику, слишком поглощен перспективой утолить другие запросы, чтобы обращать внимание на урчание живота.

Но теперь он ел, ел быстро и сердито, давя сочную мякоть покрытыми волдырями губами, капая ей на обгоревшую грудь и брызгая изо рта, будто кровавой слюной.

Временно утолив один голод, Брин отправился на поиски того, кто позаботится о более важной потребности.

Этим кем-то оказалась женщина посреди полутемного двора. Ее длинные волосы разметались по земле, спина изгибалась, помогая принимать толчки длинноногого волкодава, чей блестящий рубиновый карандашик скользил у нее между ног. Для удобства под ягодицами лежали две бархатные подушки. Вот женщина вцепилась в спутанную звериную шерсть. Пес, зарычав, щелкнул зубами у ее лица.

Когда Брин приблизился, шавка удрала. Женщина по-прежнему с закрытыми глазами лежала на спине, раздвинув ноги в ожидании очередного фаллоса, неважно, человеческого или нет.

Брин опустился рядом и грубо поставил ее на четвереньки.

— Ты хотела пса. Значит, тебе должно понравиться по-собачьи.

Женщина попыталась сбежать, но он притянул ее к себе за длинные волосы и, зажав между ног, схватился обгоревшей рукой за основание стоячего пениса и попытался войти.

— Ладно, только не будь таким грубым, — стиснув зубы, сказала она. — Мне нравятся зверюшки, а не боль.

— Ну, я зверь, которому нравится ее причинять, сказал Брин, но из-за поврежденного голоса вышло только утробное карканье, которое женщина вряд ли разобрала.

Впрочем, как видно, убедившись в серьезности намерений Брина, она прекратила сопротивляться и завела руку за спину, чтобы направить его в себя.

Головка пениса исчезла внутри. Дыхание Брина перехватило от боли, лишь незначительно приглушенной желанием и почти непереносимо острой, член запульсировал еще сильнее. Брин замер. Любовник-пес вернулся и зло на него посмотрел.

— Давай! — тяжело выдохнула она. — Ну же!

Брин уже вошел на дюйм и жаждал вонзиться полностью. Но какова будет цена?

Он осторожно вышел из женщины и ужаснулся. Кожа слезла даже от минутного трения, слои свисали с крайней плоти, будто не до конца снятый кондом. Ненависть вспыхнула еще жарче, чем пламя, что изуродовало Брина, и захлестнула сознание бурлящей волной.

Это все она виновата!

Возбужденная частичным проникновением, женщина попыталась насадить себя глубже. Яростным рывком Брин еще больше оттянул ей голову назад и пришел в ужас. На волосах, напоминая божьих коровок, блестели куски его ладони.