Безумие на двоих
Шрифт:
Стрелка циферблата мерно ходит по заданному кругу. Отматывает секунды, минуты, часы. А я никак не могу разлепить налитые свинцом веки. Не могу пошевелить потяжелевшими конечностями. Не могу вырваться из коматозного сна, в который меня загнали какими-то препаратами.
Сознание до сих пор бьется в иррациональной истерике. Проматывает на гребанном репите фрагменты автомобильной катастрофы. Окончательно деформирует то нормальное, что уцелело с прошлого раза.
И я испытываю ядовитое отвращение к своей персоне и накручиваю себя до предела прежде, чем выкарабкаться из медикаментозной дремоты и нащупать босыми ногами одноразовые больничные тапочки.
Сижу какое-то время на постели, справляясь с рвотными позывами, и далеко не сразу принимаю вертикальное положение. Со свистом выдыхаю и сначала бреду по кривой линии, потому что пол покачивается, как будто я на корабле. Затем обретаю уверенность и ускоряю шаг, запирая эмоции на замок.
Выяснить, что с Сашей. Остальное – после.
Повторяю негромко действенную мантру, отчего мышцы вспоминают свои функции, мотор торопливо разгоняет кровь, а клубящееся внутри беспокойство за сводную сестру открывает дополнительные резервы организма, о которых я и близко не знал.
Так что по коридору я если не бегу, то вполне стремительно передвигаюсь, хватая за грудки высокого мужчину, выскальзывающего из-за двери без таблички и номера.
– Девушка. Со мной привезли. Что с ней?
Я выбиваю из себя судорожно, постепенно слетая с катушек, и вцепляюсь в ворот белоснежного халата так крепко, что несчастная ткань жалобно трещит под моими пальцами. А голубые, как весеннее небо, глаза врача расширяются от плещущегося в них испуга.
– Ну! Говори! Что с ней?!
Если Сашки больше нет, я проломлю тебе череп.
– Да живая она, парень, успокойся, – взволнованно частит мужчина, перебарывая панику, и еще умудряется хлопать меня по предплечью. – Состояние удовлетворительное. Жизненно важные органы не задеты. Есть несколько переломов. Ничего критичного. До свадьбы заживет.
Я, как губка, впитываю полученную информацию и, наконец-то, делаю глубокий полноценный вдох. Ощущаю, как рассеивается мучительный страх и рассыпаются в прах нарисованные затуманенным мозгом ужасы. С лодыжек как будто пудовые гири снимают.
И я выпускаю из рук ставший ненужным халат вместе с оттирающим пот со лба доктором и бросаю свое тело в сторону, запоздало разбирая летящее мне в след «двести пятая».
Вихрем врываюсь в нужную палату, случайно задевая громыхающую вешалку у входа, и примерзаю к порогу, приклеиваясь к Бариновой немигающим настороженным взглядом. С разметавшимися по подушке иссиня-черными волосами, с тонкой, как будто просвечивающей кожей, с потрескавшимися губами она кажется невероятно хрупкой и такой беззащитной, что у меня болезненно сокращается сердце и дико колет под ребрами.
– Саша…
Ненавижу себя за ее нездоровую бледность. За ссадины на скуле, ключицах, шее – больше не позволяет увидеть одеяло, упакованное в кипенно-белый пододеяльник. За иглу, воткнутую ей в вену, и стоящую рядом капельницу с прозрачным раствором тоже себя ненавижу.
– Саша, прости…
В животе как будто какая-то пружина распрямляется, и я срываюсь с места, преодолевая расстояние до кровати. Опускаюсь рядом на корточки и осторожно дотрагиваюсь до тонких Сашкиных пальцев, невесомо их поглаживая. Благодарю Бога за то, что она осталась жива, и не могу не думать о том, что ломаю все, к чему прикасаюсь…
Ненадолго убираю руку, чтобы поправить съехавшую с башки повязку, и шиплю, задевая свежую рану. Только сейчас обнаруживаю длинную царапину с сукровицей, прочерчивающую щеку от виска до подбородка, и представляю, какой я сейчас урод.
– Матвей!
Вертящуюся на языке шутку гасит чужой гневный возглас, и мне не нужно оборачиваться, чтобы убедиться в том, что счастливые молодожены вернулись из сказочной Праги.
– Матвей, чем ты вообще думал, когда сажал Сашу на этот байк? Вы же могли разбиться!
Жалобно причитает Вера Викторовна, но я по-прежнему не обращаю на нее внимания, пока между лопаток мне не врезается куда более злое и куда более опасное.
– Лучше скажи, как долго это между вами длится? Она ведь твоя сестра!
Предки начинают о чем-то ожесточенно спорить. Кричат друг на друга, наполняя небольшое помещение какофонией дребезжащих звуков. Прожигают у меня в затылке дыру размером с астероид, винят во всех смертных грехах, царапая звенящие, как гитарная струна, нервы.
А я перевожу усталый взгляд на капельницу и отрешенно слежу за тем, как раствор прокладывает путь по прозрачной трубке к Сашиной кровеносной системе.
Кап. Кап. Кап.
Бам! Разрушительный взрыв с треском ломает мое напускное спокойствие. Выкручивает суставы. Заставляет вмешиваться в непозволительно затянувшуюся перепалку.
– Сводная сестра.
Озлобленно швыряю им через плечо, словно кость – голодным собакам. Утомленно тру виски, стремясь прогнать выматывающую мигрень. Вгрызаюсь зубами в нижнюю губу и с садистским удовлетворением смакую оседающий на нёбе металлический привкус.
– И хватит уже орать! Только хуже делаете.
Отрешенно отмечаю повисающую в палате тяжелую тишину. Беру с небольшой тумбочки стакан, наполняя его водой, и осторожно подношу к Сашиному рту. Бережно пою девушку и откровенно наслаждаюсь молчанием, которое, я уверен, воцарилось здесь ненадолго.
– Давай выйдем, Матвей.
Отец дожидается, пока я верну наполовину пустой стакан на место, и грубо вцепляется мне в локоть до неприятного покалывания. Оттаскивает от Бариновой, словно бульдозер, отдавая Вере Викторовне распоряжение остаться с дочкой.
Решительно выпихивает меня в коридор, хоть я особо и не сопротивляюсь. Недовольно шваркает дверью, наплевав, что мы находимся в лечебном учреждении, где даже врачи разговаривают предупредительным полушепотом.
Остервенело мнет манжету стоящей целое состояние рубашки. Затем складывает руки на груди и широко расставляет ноги, демонстрируя собственное превосходство. Пока я неровно дышу и борюсь с головокружением.
Адреналин схлынул. Поддерживаемая желанием выяснить, что с Александрой, энергия стремительно иссякает, исчезая в зияющей бездне. Сказывается накопленная слабость и гуляющие в крови препараты.