Чтение онлайн

– Ты совсем охренел, Матвей?! – оправившись от первого шока, Баринова переходит на крик и тыкает мне в грудь коротко стриженным ногтем. – Думал, вернешься, а я растекусь перед тобой ванильной лужицей? Черта с два! Держись от меня подальше и больше трогать не смей!

__________

* - строчка из песни гр. "Каста" - "Ревность".

Мот

Сашкины вопли до сих пор по ушам долбят, пока я кубарем скатываюсь с лестницы и торможу у ее подножия. Перевожу дух, сбавляю обороты, потому что по венам до сих пор адреналин шарашит. По всем фронтам перегрузка, как будто с исследовательской миссией на Луну отправили без какой-либо подготовки и должного снаряжения.

Все шкалит. Пульс. Притяжение. Одержимость. Словно и не жил эти три года, а так – существовал. Перебивался на минималках, поддерживал организм хавкой без вкуса и запаха, довольствовался ширпотребом. А сейчас хватанул дозу чистейшего неразбавленного удовольствия и поплыл.

– Матвей!

Суровый оклик прилетает куда-то в область виска, скатывается, не причиняя вреда, и растворяется в воздухе. Судя по напряженной позе и стиснутым кулакам, батя готовится выступить во втором акте Марлезонского балета, и я даже готов его выслушать.

– Что?

– Чтоб мы тебя здесь больше…

– Не видели? Повторюсь, имею полное право находиться в принадлежащем и мне, в том числе, доме.

Сцепив руки в замок, я играючи возвращаю ему подачу и в мельчайших деталях напоминаю обстоятельства развода с моей матерью. Составленное виртуозом-юристом соглашение, подробно прописанные гарантии и благополучно отошедшая ко мне половина особняка, в котором мы в данный конкретный момент находимся.

Подмигнув в десятый раз краснеющему отцу, я забираю со стола Сашкин бокал с соком и салютую им теребящей рукав блейзера мужа Евгении Сергеевне. Опрокидываю в себя рубиновую жидкость под гробовое молчание, стянувшее всем присутствующим рты, и с глухим звяканьем ставлю стекляшку обратно.

– Не прощаюсь.

Пообещав заглянуть на огонек в самое ближайшее время, я торжественно удаляюсь, вальяжно шнурую кроссовки и набрасываю куртку на плечи. Выскальзываю на улицу, опускаясь прямо на холодные ступени, и пытаюсь проветрить чугунную голову, переполненную полярными мыслями.

Сейчас бы не помешал глубокий глоток никотина, отравляющего органы, только я не курю. Поэтому равнодушно отщелкиваю утекающие сквозь пальцы секунды.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

На цифре «двадцать семь» дверь с тихим скрежетом распахивается, выпуская наружу уверенного в собственной неотразимости Илью. В чернильно-черной брендовой рубашке от Армани и стильных брюках того же цвета, он явно рассчитывал на иное продолжение вечера, вряд ли вписав во вводные уравнения мое появление.

В его воображении Латыпов, наверное, катал Сашу по подсвеченной огнями Москве, кормил поп-корном в кино, заказывал клубничный Дайкири или Секс на пляже, а пришлось со мной беседы беседовать.

– Неувязочка вышла. Да, Илюх?

Хмыкнув себе под нос, я отталкиваюсь от покрытой изморозью поверхности и не спеша поднимаюсь на ноги. Разминаю затекшие то ли от холода, то ли от неподвижного сидения конечности и только потом поворачиваюсь к баскетболисту, пряча руки в карманы.

Не ощущаю низкой температуры. И пронизывающего до костей ветра тоже не чувствую. Захожу на новый виток дурманящей все существо ревности и придирчиво сканирую смазливое лицо спортсмена. Ну, не приятную же внешность она в нем нашла, а?

Еще раз рассматриваю высокий лоб, ровный нос без горбинки, пухловатые для парня губы и сплевываю на крыльцо рядом с идеальными туфлями Латыпова из крокодиловой кожи. Прочесываю пятерней запутавшиеся волосы и не могу воспринимать стоящего напротив парня, как серьезного соперника.

– Матвей, давай договоримся…

– О чем?

Раскачиваясь с пяток на носки и обратно, я притворяюсь, что меня по-настоящему интересует то, что хочет предложить кусающий нижнюю губу Илья. Что мне не плевать на всевозможные доводы этого урода с высокой колокольни и совсем не хочется размазать его по стенке, превратив в кровавый мелкорубленый фарш.

– Ну?

– Ты отваливаешь от Саши и не светишь у нее на горизонте. Я хорошо заплачу. Сколько?

Будничным тоном спрашивает этот придурковатый атлет и на полном серьезе достает из кармана брюк темно-коричневое портмоне с витиеватым вензелем в левом нижнем углу. Флегматично слюнявит хрустящие ярко-оранжевые купюры, как будто речь идет о самом обычном визите в гипермаркет за хлебом и яйцами, и абсолютно не понимает, что уже запустил необратимую реакцию.

– Убери.

– Что, прости?

– Кошель свой убери, говорю.

Я знаю, сколько костей в человеческом теле. Знаю, как лечится компрессионный перелом грудного отдела позвоночника, и как зашивают разорванные сухожилия. Знаю и гоняю информацию, высеченную на подкорке громоздким канцелярским языком, туда-обратно. Только все эти манипуляции нисколько не помогают.

Слова падают с губ неподъемными булыжниками, голос звучит хрипло и кажется чужим, мышцы напрягаются и каменеют. Илья же продолжает увлеченно копать себе могилу глубиной в десяток метров.

– Хорош выпендриваться, Матвей. Ты только с армейки, работать не привык, отец тебе вряд ли кредит выпишет. Бери бабки. Оставь Сашу в покое, закажи себе девочку или двух, спусти…

Закончить пропитанную цинизмом фразу Латыпов не успевает. Давится обрывком предложения. Захлебывается рассыпающимися битым стеклом звуками, потому что мой кулак врезается ему в переносицу. Издает булькающие сипы и оседает на пол, пытаясь остановить кровь, текущую по его подбородку и пропитывающую насквозь рубашку.

Черный – удачный выбор. Пятен почти не видно.

– Пар? Уже спустил.

Нехорошо улыбнувшись, я опускаюсь рядом с шарящим по карманам баскетболистом и выдерживаю небольшую паузу. Жду, пока его зрение сфокусируется, и взгляд перестанет мельтешить и вопьется мне в лицо.

– А давай-ка договоримся, Илья. Ты перестаешь учить меня жить, я оставляю твои двести семь костей целыми. Окей?

Согласия от спортсмена не получаю. Он все еще мычит и вряд ли способен сейчас произнести что-то членораздельное. Да и обстановка перестает способствовать хоть сколько-нибудь задушевной беседе.

На крыльцо высыпает делегация из взъерошенных родителей Латыпова, моего отца и робко мнущейся за его спиной Веры Викторовны. Все они начинают одновременно галдеть, швырять в меня копья угроз и обещания скорейшей расправы, только я их совсем не слышу, как будто в уши мне воткнули затычки или громкость прикрутили до нуля.

Единственное, что сейчас цепляет мое сознание – меряющая аккуратными маленькими шагами коридор Саша. Подол ее снежно-белого платья колышет ветер, поднимает вверх легкую ткань, и я невольно прикипаю к ее длинным стройным ногам. Оглаживаю хрупкий силуэт, приклеиваюсь к острым выступающим ключицам и судорожно сглатываю, утопая в бездонной синеве ее глаз.