Чтение онлайн

— Где же этот чёртов поезд!

Застыв на краю платформы, я вполголоса произнес эту фразу и почувствовал на себе чей-то взгляд. Повернув голову вправо, заметил неподалеку высокую красивую брюнетку лет 25-ти. В её больших карих глазах читался неприкрытый призыв, проигнорировать который было бы невежливо и глупо. Подвинув широким плечом нескольких брюзжащих зевак из народа, я оказался рядом с ней.

— Ты что, молился? — весело спросила красавица.

— А ты наблюдательная, — ответил я, улыбаясь.

— И как же звучала твоя молитва?

«Бывают же в жизни совпадения», — подумал я и, зажав между ног тощий портфель с документами, обратил к потолку соединенные в молитве ладони:

— Боже, пошли одному горемыке кареглазую брюнетку, дабы скрасила она ему унылое одиночество.

— И что же Бог?

— Кажется, он меня услышал.

— Здорово. И давно ты одинок? — она легонько прикоснулась остреньким ноготком к обручальному кольцу на моей руке.

— Ты не просто наблюдательная, а очень наблюдательная…

Мне показалось, что брюнетка произнесла: «Пока, чувак».

И я поспешно изрек:

— А если я скажу, что имею привычку снимать это колечко перед сном и класть на тумбочку рядом с фотокарточкой в чёрной рамочке, а сегодня утром…

— А если я отвечу, что это враньё? — она бесцеремонно оборвала мою легенду, шитую белыми нитками. Как правило, растерянность при ответе на неожиданный для тебя вопрос, заставляет выдавать тебя ответы шитыми именно такими нитками. Не чёрными и не жёлтыми, а белыми… Проще говоря, я совсем забыл про обручальное кольцо и брякнул первое, что пришло в голову.

Прошло несколько секунд, обольстительная брюнетка смотрела на меня. Её взгляд говорил: «Ты, конечно, враль ещё тот, но очень милый. И я согласна тебя слушать дальше».

Тут загрохотал подъехавший поезд. Чтобы не рвать глотку, я решил взять паузу и продолжить приятное общение с красавицей в приватной тесноте вагона. Двери отворились. Людской водоворот подхватил меня и потащил в душную глубину, обещавшую теперь маленькие мужские радости. Каково же было моё разочарование, когда я обнаружил, что красавица осталась на платформе. «Ещё немного и она навсегда исчезнет из твоей жизни», — больно кольнуло в голове. Эта мысль заставила испытать острое сожаление. Выбраться из вагона не представлялось возможным и тогда, глядя ей в глаза, я громко крикнул, стараясь перекричать гудевшую толпу.

— Где!?

Прежде чем ответить, она таинственно улыбнулась, а потом сделала неопределенный жест рукой и что-то сказала. Что именно? Я не расслышал. Двери захлопнулись и поезд, стуча колесами, умчал меня от весёлой брюнетки в тоскливую кишку туннеля.

Намеченная деловая встреча прошла на редкость успешно.

Удостоивший меня вниманием важный дядя, внешне походил на некий гремучий коктейль, где смешались в единое целое толстый адвокат и толстый бандит. Но мысленно я его обозвал жирной рыбиной. Звали рыбину Виктором Николаевичем.

Пока я его обзывал, он закончил чтение и небрежно подвинул папочку своему яйцеголовому подручному, который немедленно в неё углубился, а сам лениво покосился в сторону окна, заплеванного снаружи реденьким дождиком, и промямлил многозначительно и устало:

— Да, кончилось лето.

Потом обратил непроницаемый взгляд на меня, откашлялся и объявил равнодушно:

— Любопытно.

— И только? — уточнил я, вежливо улыбаясь.

— Весьма любопытно, — натужно пробормотал он, едва не зевая. — Я подумаю, что можно сделать, — и чуть помедлив, прибавил рассеянно, как бы между прочим. — А сколько ты хочешь?

— А разве Михаил Александрович вам не говорил? — ответил я вопросом на вопрос, читая как открытую книгу все театральные ужимки этой, уже трепыхавшейся на моем крючке, жирной рыбины.

— Кажется, что-то говорил, но ты продублируй — с тебя не убудет.

— Я хочу тридцать процентов, плюс фиксированные бонусы по каждой сделке.

— Это много.

— Это справедливо.

— Молодой человек, кто же в наше время рассуждает о справедливости? — важный дядя мерзко захихикал. Его подручный на минуту отвлёкся от моих литературных трудов и составил ему компанию. Я счёл уместным превратить дуэт в трио и захихикал вместе с ними. Должно быть, вышло забавно.

— Хорошо, Вадим, — подвёл итог нашей встречи важный дядя, — договоримся таким образом: предварительно — «да», но три дня на формальности… а потом встретимся ещё разок и поторгуемся. Рад был познакомиться.

Я понял, что аудиенция окончена.

На вечеринке у Пустоваловых было неизменное «оливье», холодец и селёдка под шубой, «лаконичные» тосты, от которых нещадно клонило в сон, хоровое всхлипывание под гитару и караоке, бесконечные перекуры на балконе, интервалы между которыми стремительно сокращались с каждой выпитой рюмкой, танцы до упаду и споры до хрипоты.

В какой-то момент вакханалию разбавила равнодушная фраза:

— Опять напился, как свинья.

Фразу произнесло холодное бездушное существо, которое по какой-то нелепой случайности уже семь лет кряду доводилось мне женой.

— Как конь. Иго-го! — я ухмыльнулся пьяной ухмылкой в ответ.

— Да пошёл ты, — она отвернулась.

Я подхватил застольную песню и окинул рассеянным взглядом захмелевших собутыльников. Мои глаза встретились с глазами Семёна. Раньше он был моим одноклассником, а теперь трудился в одной силовой конторе и, пользуясь служебным положением, помогал мне улаживать проблемы с другими силовыми конторами.

— Пойдём, покурим, — он кивнул в сторону двери.

— Пойдём, — согласился я.

Уединившись на лестничной площадке, где какой-то заботливый человек оставил на подоконнике консервную банку для окурков, мы закурили и отрешённо уставились на капли дождя, медленно сползающие по оконному стеклу.

— Этот твой Виктор Николаевич очень скользкий тип с тёмным прошлым, — сказал Семен. Его язык слегка заплетался.

— Жирная рыбина.

— Она самая, — кивнул Семен.

— Риск, в сложившихся обстоятельствах, неизбежен, — я осознал, что и мой язык начал немного подтормаживать.

— Не люблю это слово — «риск». От него пахнет мертвечиной.

— И я не люблю, но что делать? Конкуренты наступают на пятки, и чтобы от них оторваться, приходится наращивать объёмы производства. Это требует дополнительных ресурсов не только в затратной части, но и… — я осекся, заметив смертельную тоску в его взгляде. — Ну, ты понимаешь.

— Понимаю, — его тусклые глаза говорили обратное.