Чтение онлайн

Пока Клаузен собирал передатчик, который будет играть ключевую роль в операциях агентуры, в Маньчжурии был арестован рядовой информатор Коминтерна, запустив цепочку событий, чреватую тюрьмой для всей группы Зорге. Еще в 1933 году, задолго до начала работы на Зорге, Одзаки и Смедли направили Каваи в северный Китай и Маньчжурию для сбора разведданных. В ту поездку Каваи завербовал себе в помощники некоего Тацуоки Соэдзиму. Два года спустя, осенью 1935 года, полиция Маньчжоу-го схватила Соэдзиму в Синьцзине по подозрению в передаче Коминтерну секретной военной информации. Во время жестокого допроса напуганный Соэдзима упомянул о своем давнем знакомстве с Каваи. После чего из японского консульства с Синьцзине в полицию Токио было направлено официальное требование доставить Каваи для допроса[27].

На рассвете 21 января 1936 года восемь полицейских ворвались в квартиру Каваи на Сугинами-ку и вытащили его из постели. После пары дней в полицейском участке Сугинами его этапировали в Маньчжурию окольными маршрутами: через две недели он прибыл в тюрьму Синьцзиня в Маньчжоу-го, чтобы ответить на 37 обвинений в шпионаже[28]. Пока двое полицейских избивали Каваи прутом железа, следователь выкрикивал вопросы. Даже в мучениях Каваи понимал, что допрашивавшие его следователи ничего не подозревают о его нынешней разведработе на Зорге в Токио. Он отрицал, что знает что-либо о деятельности Коминтерна в Китае. Чтобы сбить с толку своих тюремщиков, он заявил, будто является членом “Синаронин”, одного из тайных патриотических объединений правого толка, пользовавшихся зловещей репутацией и находившихся под полуофициальной защитой Квантунской армии. После часа пыток Каваи потерял сознание. Так и не проговорившись о Зорге. Из всех членов его агентуры, подвергшихся в конце концов допросу, Каваи был единственным, кто ничего не сказал.

Арест Каваи и его дальнейшее исчезновение в маньчжурской тюремной системе, очевидно, представляло для Зорге смертельную угрозу, но на тот момент возможный исход был неизвестен. В ожидании новостей о том, предал их Каваи или нет, Зорге попытался решить непростую задачу и найти безопасное место, откуда Клаузен мог передавать донесения. Любой коротковолновый приемник мог засечь сигнал Клаузена, что позволило бы определить приблизительное направление на его источник. Точное определение месторасположения источника было уже более трудной задачей и требовало фиксирования сигнала по меньшей мере тремя приемниками и пеленгации исходной точки. Чтобы усложнить работу полиции, отправитель, следовательно, должен находиться в густонаселенном районе города. Сигнал должен исходить из деревянного, а не железобетонного строения. Передача должна происходить из, как минимум, двухэтажного дома, потому что магнитное поле земли будет подавлять сигнал при выходе в эфир с первого этажа[29]. Зорге и Клаузен некоторое время рассматривали вариант использования собственного дома Зорге в качестве опорного пункта, но вскоре отбросили эту мысль из-за высокой вероятности нежданных визитов немецких собутыльников Зорге из посольства и прессы, а также из-за опасной близости полицейского участка Ториидзака.

Зорге решил обратиться к Гюнтеру Штайну, коллеге-журналисту, за разрешением использовать для радиопередач его квартиру на Мотомати-Тё в АдзабуКу. Это был взвешенный риск. Штайн был немецким писателем, симпатизировавшим левым, и “давно” был знаком с Зорге, как тот впоследствии признавался японцам. Штайн был корреспондентом Berliner Tageblatt в Москве, но, будучи наполовину евреем и социалистом, после прихода Гитлера к власти был уволен. Благоразумно эвакуировавшись в Лондон, он устроился в редакцию London News Chronicle, направившую его весной 1935 года на работу в Токио. Зорге столкнулся со Штайном на пресс-конференции министерства иностранных дел – что было “крайне удачным обстоятельством” для обоих, по крайней мере по словам Зорге. Резидент признался своему старому знакомому, что “занимается не только журналистикой”. Позже он рассказывал Штайну, что “работает на московские власти”. Зорге докладывал в Центр, что Штайн – “полезный человек”, которого он “постепенно… подталкивает к участию в нашей работе”[30]. Он просил разрешения завербовать Штайна в качестве полноценного участника агентуры – в этой просьбе Центр ему отказал без объяснения причин.

Вопреки этому решению Зорге, никогда не принимавший отказов, начал использовать Штайна как сотрудника и помощника по совместительству – пусть тот и сопротивлялся. Вряд ли можно удивляться осторожности Штайна, учитывая чрезвычайный риск, на который ему пришлось бы пойти. Просьба Зорге установить передатчик в доме Штайна “явно его встревожила”, но он тем не менее согласился. “Мы обсудили со Штайном передатчик, и он нарисовал карту, чтобы показать, где живет, – рассказывал потом Клаузен. – Через несколько дней я зашел к нему домой… осмотрелся, чтобы понять, можно ли там установить радиооборудование, и решил – с его согласия – использовать две комнаты на втором этаже”[31].

К испытаниям своего оборудования Клаузен приступил в феврале 1936-го. Не имея – по вполне очевидным причинам – возможности использования внешней антенны, радист протянул под потолком в доме Штайна два семиметровых луженых медных провода. И хотя передатчик был переносной, необходимый для него электрический трансформатор был стационарным. Поэтому Клаузен сконструировал постоянный трансформатор в мансарде Штайна, как будет делать в каждом новом месте, откуда ему придется выходить на связь. Если не считать размеров трансформатора, установка Клаузена сама по себе была на удивление компактна. Клаузену достаточно было десяти минут, чтобы привести ее в действие, и пяти – чтобы разобрать[32].

За неделю с начала экспериментов Клаузен впервые установил связь с “Висбаденом”, советским военным передатчиком во Владивостоке, с которым он связывался из Шанхая[33]. У его устройства не было инструмента для измерения длины волны, поэтому для передачи сообщений Клаузену пришлось импровизировать с волной в 37–39 метров, а для приема использовать волну в 45–48 метров, и, как оказалось, он попал в точку.

Клаузен установил связь как нельзя вовремя: Зорге как раз нужно было срочно передать сообщение. 26 февраля 1936 года группа радикальных националистов в японской армии попыталась совершить очередной кровавый переворот. Офицеры Первой дивизии, получившие приказ отбыть в Маньчжурию, собрали около 1400 солдат, задумав организовать убийство ключевых членов правительства. В их черном списке были премьер-министр адмирал Кэйсукэ Окада, министр финансов, а также министр императорского двора, министр – хранитель императорской печати и другие умеренные придворные, имевшие влияние на императора[34]. Макото Сайто, министр – хранитель императорской печати, только что вернулся после ужина и просмотра фильма в американском посольстве, когда убийцы застрелили его и ранили его жену при попытке закрыть мужа от пуль своим телом. Премьер-министр избежал плачевной участи, спрятавшись в туалете. Убийцы по ошибке застрелили его зятя. Его семья сделала вид, будто убийцы добились своей цели, и переодетый Окада следовал за катафалком на похоронах своего родственника. Близкому другу императора графу Нобуаки Макино тоже удалось избежать гибели в засаде, устроенной в загородной гостинице: они с внучкой, получив ранения при обстреле, спрятались у подножия холма и притворились мертвыми.

Мятежники, несмотря на неудачу при покушении на своих главных жертв, опубликовали угрожающее заявление. “Настало время увеличить могущество и престиж Японии, – гласило оно. – В последнее время основной целью жизни многих людей стало накопление богатства, не считаясь с общим благом и процветанием народа, что привело к ослаблению величия Империи… Ответственность за это лежит на высшем руководстве государства, финансовых магнатах, правительственных чиновниках и политических партиях”. Провозгласив своим “долгом совершение необходимых шагов для защиты отчизны путем уничтожения виновных”, повстанцы заявили, что выполнили свой “долг как подданные его величества императора”[35].

Неужели наступил поворотный момент захвата власти японскими милитаристами, которого так давно боялись? Посольство Германии решило не рисковать. На случай масштабных столкновений провизию и мебель спрятали в погребе, папки с конфиденциальными материалами снесли в котельную, приготовившись их сжигать. Ойгену Отту пришлось провожать посла Дирксена к посольству закоулками, минуя блокпосты военных лоялистов, охранявших находившееся рядом министерство обороны[36].

Когда Зорге прибыл в посольство на следующий день, Отт был ошарашен попыткой переворота и не мог понять, почему ни правительству, ни высшему военному руководству не удалось взять его под свой контроль[37]. Над оккупированной резиденцией премьер-министра повстанцы водрузили знамя восстания (в действительности это была купленная за loo иен белая скатерть из “Клуба пэров”)[38].

Заговор быстро был раскрыт. Подозреваемых офицеров задержали в провинциях, пока они не успели собрать войска. Позиции мятежников в Токио были окружены лояльной артиллерией. Продержавшись четыре дня, путч провалился, а мятежники по японской традиции получили шанс сохранить достоинство: в случае добровольного признания поражения они могли быть помилованы императором. После официального объявления капитуляции последовала чинная двухчасовая пауза, полагавшаяся повстанцам для совершения ритуального самоубийства[39]. На этот шаг решились только двое из них. Пятнадцать зачинщиков были казнены – по обвинению “в использовании армии без санкции императора”, – но в заявлении военного министерства об окончании путча не сообщалось ни слова ни о расследовании в отношении путчистов, ни об их осуждении[40].

Несмотря на видимость стабильности, все изменилось. Попытка путча – ставшая известна под эвфемизмом “инцидент 26 февраля” – стала свидетельством того, что в соотношении сил Японской империи преимущество было теперь не у правительства, а у армии[41]. В период, последовавший за неудавшимся путчем, Зорге с трудом старался передать смысл произошедшего своим кураторам в Москве – и оценить, каким образом новый порядок скажется на безопасности Советского Союза.

Мияги, художник и балагур, поднаторел в сборе важнейших разведданных на основе слухов, распространявшихся в солдатской среде. Он поделился с Зорге соображением, что мятеж, на его взгляд, с самого начала был обречен, потому что у молодых офицеров в распоряжении было только стрелковое оружие против танков, артиллерии и авиации лоялистов. Одзаки, недавно вернувшийся в свой исследовательский центр после командировки в Маньчжурию, смог составить исключительно полную картину произошедшего в ходе бесед с представителями высшего руководства империи.