Чтение онлайн

Риск был тем более безрассудным, учитывая, какого беспрецедентного доверия Зорге добился в посольстве Германии. После инцидента у моста Марко Поло посол Дирксен создал “исследовательскую группу”, состоявшую из Отта, Зорге и заместителя военного атташе майора Эрвина Шолля, для анализа эскалации войны в Китае. Группа занималась поиском информации о вооруженных силах Японии и их расположении. Официальное присутствие Зорге в круге избранных лиц посольства – имевшем дело с новейшей секретной информацией – вывело отношения резидента с Германией на новый уровень. Своему другу, журналисту Зорге, Отт мог передавать любые секретные данные за завтраком или за аперитивом, но его появление на формальных секретных встречах давало ему статус едва ли не официального члена руководства разведки Германии.

Очевидно, Отт доверял Зорге и полагался на предоставляемую политическую информацию о Японии, которую тот получал из чрезвычайно надежных источников. Но для того чтобы убедить Дирксена в необходимости включить Зорге в состав исследовательской группы, одного доверия Отта было мало. По-видимому, Дирксен уже принял как данность, что Зорге является тайным агентом Германии (этого же мнения придерживался и третий секретарь посольства Мейснер). Вероятно, этот статус закрепился за Зорге из-за секретных отчетов, которые он стал регулярно направлять в Берлин генералу Томасу.

Вскоре Зорге окажется еще более непосредственно вовлечен в официальную орбиту разведки Германии. Наглядное свидетельство высокой оценки Берлином его работы появилось в 2015 году: один из сотрудников букинистической лавки “Тамура Сотэн” в токийском районе Дзинботё обнаружил личное письмо, адресованное Зорге недавно назначенным министром иностранных дел нацистской Германии Иоахимом фон Риббентропом. В письме, датированном маем 1938 года, содержалось поздравление Зорге с его 42-летием (с некоторым опозданием) и похвалы за его “выдающийся вклад” в работу посольства в Токио. В письмо была вложена фотография Риббентропа с его подписью. В то время как относительно преданности агента Зорге Советскому Союзу никогда не возникало никаких вопросов, с 1937 года для немцев он фактически стал едва ли не столь же ценным офицером разведки, как и для русских.

Исследовательская группа посольства Германии регулярно получала отчеты военно-морского атташе капитана Веннекера и военно-воздушного атташе подполковника Немиза обо всем, что им удавалось узнать от своих японских коллег. В результате у Зорге появился доступ к подробным материалам относительно планов мобилизации Японии, ее техническому оснащению и военным объектам, расположению войск в Маньчжурии и Китае, боевым тактикам в Китае, передвижениям, авиации, механизации, офицерской подготовке, военным потерям и военной экономике страны. “Кроме того, когда в Китае происходило особенно важное сражение, в связи с этим проводилось подробное расследование, инцидент изучался, и отчет о нем отправлялся в Германию”, а Зорге отправлял свой – в Москву[6].

После полученных в аварии травм и без того потрепанный Зорге, как писал он сам Кате, стал походить “на избитого рыцаря-разбойника”. Как и во время госпитализации в Первую мировую войну в Кенигсберге, Зорге очаровал санитарок американского госпиталя. Во время незначительного землетрясения в ходе визита Мейснера три медсестры бросились укрывать Зорге от осыпавшейся штукатурки[7]. В результате инфекции у него выпали почти все зубы, а протезы вызывали дискомфорт. Врачи в больнице святого Луки попытались сделать ему пластическую операцию. Но лицо Зорге стало “похожим на… маску”, придававшую “его лицу почти демоническое выражение”, отмечал его друг Зибург[8]. Авария оставила неизгладимый след и на психологическом состоянии Зорге. Он “был подвержен нервным срывам, проявившимся как последствия травмы черепа в аварии”, докладывал Отт в 1941 году[9].

Семья Отта заботливо приютила Зорге после выписки из госпиталя. Гельма Отт, дважды отверженная как жена и любовница, выхаживала его в резиденции посла. По-видимому, она также попыталась воскресить роман с Зорге, пока муж находился в Берлине на аудиенции с самим фюрером. “Что она умеет – так это обрушить на человека ненужные ласки!” – нелюбезно сетовал Зорге Ханако[10]. Этот капризный недееспособный пациент еще лежал в гостевой комнате в доме Отта, когда в его шпионской карьере возникла самая серьезная – на тот момент – проблема, причем с той стороны, откуда ее никто не ждал.

Около половины шестого утра 13 июня 1938 года двое патрульных в Маньчжоу-го заметили подозрительного человека, притаившегося в предрассветном тумане на пограничной полосе, разделявшей СССР и Маньчжурию в районе высот Чанлинцу, примерно в 120 километрах к юго-западу от Владивостока. Мужчина был одет в гражданский макинтош и твидовую кепку и вооружен двумя пистолетами. Когда японская полиция остановила его, он бросил оружие, поднял руки вверх и начал быстро говорить что-то по-русски. Мужчина был “ярко выраженной еврейской наружности, тучный, черноволосый, черноглазый, с усами, как у Чарли Чаплина”[11]. Он, казалось, был только рад оказаться на заставе японских пограничников, много говорил и был в бодром расположении духа. Под макинтошем на мужчине была полная форма и медали советского офицера высшего звена, сапоги и кавалерийские галифе с красными лампасами. Однако перебежчик был не солдатом. В документах он значился как Генрих Самойлович Люшков, комиссар государственной безопасности 3-го ранга[12], начальник НКВД всего советского Дальневосточного региона[13].

Из личных вещей у Люшкова были часы Longines, советские папиросы, пара солнцезащитных очков, 4153 иены мелкими купюрами, выпущенными банками Японии, Кореи и Маньчжоу-го, 160 советских рублей, орден Ленина, два ордена Красного Знамени и фотография его жены Нины. Что гораздо важнее, при нем был футляр от печатной машинки с пачкой секретных военных документов, где в том числе содержались подробные сведения о воинских частях, аэродромах, погранзаставах и военных заводах по всей территории Дальнего Востока. С соблюдением максимально возможных мер безопасности высокопоставленный перебежчик был срочно направлен в Службу безопасности Маньчжоу-го в Синьцзине, потом в Сеул и, наконец, после препирательств между Квантунской армией и Имперским Генштабом – в Токио[14].

Зорге узнал о высокопоставленном перебежчике – генерале НКВД от чиновников посольства Германии, навещавших его в резиденции посла. Полученные известия наверняка привели его в ужас. Если в Москве НКВД сжимало в своих тисках все 4-е управление, допрашивая его высшее руководство и проверяя все досье, мог ли Люшков быть в курсе агентуры РККА, проникшей в высшие круги Токио? Спешная эвакуация после полученных травм была невозможна. Зорге ничего не оставалось, как лгать, выжидая и расспрашивая коллег, чтобы получить как можно более подробную информацию.

Из всех перебежчиков из сталинской России Люшков был самым высокопоставленным офицером НКВД. Перед своим побегом он сделал молниеносную карьеру в тайной полиции. Родившийся в Одессе в 1900 году в семье еврея-портного, Люшков прославился своей жестокостью, сражаясь в большевистском подполье в Крыму во время Гражданской войны. В 20 лет он был уже начальником политотдела бригады. Вступив в 1920 году в ряды формирующейся тайной полиции Дзержинского, он некоторое время проработал под прикрытием в Германии. К 1934 году Люшков стал заместителем руководителя секретно-политического отдела НКВД в Ленинграде, где он лично вел расследование убийства Сергея Кирова, старого большевика, смерть которого в Смольном послужила предлогом для начала Большого террора. Люшков подтвердил японским следователям, что обвинения в отношении Каменева, Зиновьева и десятков других деятелей в связи с убийством Кирова были сфабрикованы – по большей части им самим[15].

Ежов сам выделил Люшкова как одного из своих самых надежных карателей. Другой офицер НКВД рассказывал о визите Люшкова к коллеге в штаб-квартире НКВД в Ростове-на-Дону в 1937 году[16]. “Со всем высокомерием московского начальника [Люшков] зашел в кабинет моего друга и заорал, обвиняя его в бездействии и слабости: «Марш, сукин сын, за дело, немедленно, а то я тебя арестую!»” Обложив всех сотрудников, Люшков указал на горстку “предателей”, которые были немедленно арестованы, а потом расстреляны[17].