Чтение онлайн

В течение следующего часа я тренируюсь до тех пор, пока пот не начинает течь по моему телу. Клянусь, он пахнет дешевым вином. Но мне все равно. Мое сердце качает кровь, и я чувствую себя живой. Чувствую себя сильной. В тренажерном зале тихо, и я занимаю стойку для приседаний и занимаюсь, пока мои мышцы не начинают гореть, а ноги трястись.

Когда я возвращаюсь и проезжаю через парадную арку ранчо «Колодец желаний», то чувствую себя значительно более здравомыслящей.

Я вдыхаю свежий утренний воздух, пока иду к дому, любуясь тем, как иней на мерзлой траве превратил пейзаж в сверкающе-белый. Он растает, как только яркое солнце прерий поднимется достаточно высоко в лазурном небе.

Я иду на кухню, чтобы сварить еще кофе, и вижу, что Ретт сидит за столом. Он выглядит таким же замерзшим, как трава.

– Доброе утро. – Я ухмыляюсь ему, потому что он напоминает мне дующегося подростка тем, как он просматривает свой телефон с наигранно хмурым лицом.

Он хмыкает. Глаза даже не отрываются от экрана.

Все идет отлично.

– Кто помочился в твои «Шреддиз» [21] , Итон? – спрашиваю я, ничуть не смущенная его вялым отношением, потому что кофе уже приготовлен и ждет меня. Это мелочи в жизни.

– Все.

Я фыркаю.

– Звучит восхитительно.

Ретт издает рычащий звук и бросает свой телефон на стол с такой силой, что он проезжает почти на всю длину.

– Я для тебя просто большая шутка? Я только что потерял еще одного спонсора. Ты думаешь, все, над чем я работал последние десять лет, кружа по стадиону, смешно?

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Очевидно, что сегодня утром мы не будем язвительно подшучивать. Он действительно расстроен.

– Я не нахожу это даже отдаленно забавным.

Он ставит локти на стол и опускает голову на руки, грива волос падает вокруг лица, как занавес, скрывая любое выражение, которое может быть на нем прямо сейчас.

Вздох сотрясает мое тело, и я подхожу, чтобы отодвинуть стул рядом с ним, а не напротив. Когда я сажусь возле него, он по-прежнему не поднимает глаз. Ретт явно пробует какую-то технику глубокого дыхания, основанную на свисте воздуха в его ноздрях.

Моя глиняная кружка со звоном ударяется о стол, когда я протягиваю другую руку к его широкой спине. Я колеблюсь, рука дрожит над его простой белой футболкой, потому что я серьезно сомневаюсь насчет того, стоит ли прикасаться к нему.

Это немного похоже на попытку просунуть руку между досками забора, чтобы погладить незнакомую собаку. Они могут быть очень хорошими мальчиками, которые любят внимание. Или они могут укусить тебя.

Но я эмпат. И ответственная за порядок. Я вижу исходящее от него разочарование. Объятия всегда помогают мне почувствовать себя лучше, но я не собираюсь обнимать его – в основном потому, что мне это доставит гораздо больше удовольствия, чем положено профессионалу. Однако нежное похлопывание по спине никогда никому не причиняло вреда.

Так что я опускаю руку ему на плечо. Сначала сжимаю его, но Ретт вздрагивает и делает глубокий вдох, будто ему больно.

Я убираю руку. Когда Ретт никак на это не реагирует, не пытается отодвинуться от меня, я кладу руку назад, на этот раз немного ниже. Провожу ей по гребню его лопатки через ткань футболки.

Я описываю рукой мягкий круг, как это делал со мной мой папа, когда у меня были тяжелые дни. Он сидел в кресле рядом с моей больничной койкой и часами растирал мне спину. И он никогда не жаловался.

– Я была нездорова в подростковом возрасте. Мне сделали операцию, которая пошла не так, – тихо говорю я, позволяя себе вспомнить то время. – Я провела много времени в больнице. Какое-то время я даже думала, что никогда не покину ее. И тогда я придумала новый взгляд на вещи. Тебе интересно услышать о размышлениях вечно оптимистичного подростка?

– Конечно. – Его голос звучит напряженно, и он сильнее прижимает ладони ко лбу.

– Если бы это были твои последние мгновения на земле, ты бы ушел счастливым?

Его ответный вздох прерывистый. Он прочищает горло.

– Нет.

– Но почему? У тебя так много всего есть. Ты так многого добился. Ничья жизнь не идеальна.

Теперь он сидит прямо. Янтарные глаза смотрят на меня так, словно я, возможно, не та дьяволица, за которую он меня принимал.

– Ты читала обо мне в Интернете? Это все просто, – он издает грустный смешок, – глупо.

– Да, – соглашаюсь я, мрачно кивая и убирая руку.

– Я получил электронное письмо от твоего отца с предложением раскрутить все так, будто я шутил о ненависти к молоку.

Я слегка поворачиваюсь к нему, потягивая обжигающе горячий кофе и вдыхая его аромат.

– Ты мог бы.

– Но я не хочу этого делать.

Я наклоняю голову.

– Почему?

Он всплескивает руками в отчаянии.

– Потому что это правда! Я чертовски ненавижу молоко. И это не должно быть преступлением.

Мои щеки подергиваются, когда я изо всех сил пытаюсь сдержать улыбку, у меня вырывается хриплый смех.

– Видишь? Ты смеешься надо мной. – Он проводит рукой по щетине на подбородке, прежде чем провести пальцем по моему лицу в форме буквы «U». – Ты была такой с того первого дня в офисе. Эта маленькая ехидная ухмылка.

Теперь я сажусь прямо, а он снова опускает взгляд.

– Ретт. – Он закатывает глаза и избегает любого зрительного контакта со мной, как капризный ребенок. Я наклоняюсь вперед и прижимаюсь своим коленом к его. – Ретт.

Когда он обращает все свое внимание на меня, мое сердце бешено колотится в груди. Ни один мужчина не имеет права выглядеть так хорошо, как он. Темные ресницы, квадратная челюсть.

Одним движением головы я возвращаю себе концентрацию.

– Я не смеялась над тобой. Я смеялась над этой ситуацией. Потому что знаешь, что я думаю?

– Ага. Что я тупой ковбой.

Я вздрагиваю, морща лицо.

– Нет. Я думаю, они раздули это настолько сильно, что я не могу удержаться от смеха. Кого, черт возьми, волнует, что ты предпочитаешь пить? Я смеюсь, или ухмыляюсь, или что бы ты там ни думал, потому что вся эта ситуация настолько оскорбительна и притянута за уши, что, если бы я не смеялась над ней, то сразу бы уволилась с работы и стала личным тренером.

Он тупо смотрит на меня, его глаза бегают по моему лицу, словно он ищет доказательства того, что я шучу.