Чтение онлайн

— Алексей, как слышишь? — по внутренней связи спросил он Бушуева.

— Слышу хорошо, — и, понимая состояние Астахова, добавил: — Ничего, Гена, два таких здоровых парня, как мы с тобой, управятся с ним без труда, вот увидишь!

Шла вторая минута. Астахов различил темные силуэты металлических мачт высоковольтной линии. Правее начинались кукурузные поля совхоза, за ними — луга, о которых говорил «Левыкин».

Астахов развернул самолет против ветра, включил фару и пошел на посадку. Это были мгновения, требующие мобилизации всех сил, большого летного мастерства, а главное — того внутреннего чутья летчика, которое дается не каждому. Астахов выпустил посадочные и тормозные щитки. Погасить скорость не удалось. Самолет пробежал весь луг и остановился только возле первых кустов леса, ограждающего совхозные хлеба от жестких северо-восточных ветров.

Расстегнув привязные ремни, сдвинув фонарь, Астахов встал на сиденье и осмотрелся.

От темной гряды леса отделилась тень человека и вошла в светлую, освещенную луной, полосу. Астахов узнал «Левыкина» и спустился на землю.

«Левыкин» шел не торопясь по лунной дорожке. Впереди него плыла большая черная тень. Ему был виден весь самолет и летчик возле правой плоскости. Засунув руку в карман, он подошел близко к Астахову и спросил:

— Николаев в кабине?

Боясь выдать себя, Астахов молча кивнул головой.

«Левыкин» обошел летчика и, вскочив на плоскость, вдруг увидел бегущих к самолету людей.

В тот момент, когда он выхватил пистолет, Астахов, схватив его за ноги, рванул на себя. Упав грудью на плоскость самолета, «Левыкин» ногой ударил летчика в лицо. Удар, нанесенный ногой, обутой в тяжелый с металлической подковой ботинок, был так силен, что Астахов опрокинулся навзничь. Не заметив его падения, преступник перевернулся на спину и наугад послал в темноту выстрел. В это мгновение Бушуев нанес ему удар рукояткой пистолета в голову. Теряя сознание, «Левыкин» покатился по плоскости, но, подхваченный несколькими парами рук, даже не упал на землю.

Осветив сильным карманным фонарем лицо Астахова, подполковник Вартанян осмотрел его:

— Я думаю, товарищ подполковник, что костных повреждений нет. Через неделю будет в строю.

Еще не сознавая, что с ним происходит, Астахов очнулся на носилках. Его охватило чувство умиротворения и покоя. Он плыл на большой, пахнувшей смолой лодке по широкой, величественной реке… Был полдень. Геннадий лениво загребал тяжелым распашным веслом, и с лопасти, когда она поднималась над водой, скатывались сверкающие жемчужины брызг. Впереди него за таким же веслом сидела Лена и, когда, нагнувшись вперед, она заносила весло, он видел на ее шее веснушки… Дремотная, ленивая тишина… Скрипят уключины…

Скрипят ремни на поручнях носилок.

Лена склонилась над Астаховым и осторожно подложила под его голову свои холодные ладони. Он открыл глаза и увидел матовый плафон автомобильного кузова, затем Лену. Астахов воспринял ее как хорошее, доброе сновидение и, подняв руку, нашел, ее пальцы и крепко, словно боясь потерять вновь, прижал их к своему затылку и закрыл глаза.

Капитан Данченко подал подполковнику найденный в траве бесшумный пистолет калибра 7,65. В кармане комбинезона он обнаружил концертино и, взяв за ременную петельку, протянул инструмент подполковнику Жилину. Мехи растянулись, издав звук, грустный и протяжный, как вздох.

— У кого-нибудь есть чем отвернуть винты? — спросил подполковник.

Бушуев протянул ему отвертку. Жилин отвернул три шурупа, придерживающие одну из крышек с перламутровыми пуговками ладов, и, сняв ее с концертино, показал содержимое инструмента капитану Данченко:

— Вы, товарищ капитан, хотели видеть приемопередаточную станцию, вот она. У этого «инструмента» не ищите производственной марки: в таких случаях фабричное клеймо стыдливо скрывают.

Жилин подошел к преступнику, поднял его запрокинутую голову и, увидев на висках среди волос тонкие рубцы швов, сказал:

— Следы пластической операции. Чтобы изменить внешность, ему подтянули на висках кожу, отчего глаза и приняли эту удлиненную форму разреза.

С большим трудом удалось доктору Вартаняну вернуть сознание преступнику. Он открыл глаза и непонимающим взглядом осмотрел окружающих его людей. Постепенно взгляд его становился все более и более осмысленным. Он заметил капитана Данченко, концертино в его руках, перевел взгляд на подполковника Жилина, приподнялся на локтях, иронически улыбнулся.

— Вы… думаете… что разговор… между нами… состоится. Нет!.. Разговора не будет! — бросил он, и быстро сунув в рот конец галстука, закусил его зубами.

— Вы еще раз ошиблись, но теперь, кажется, в последний раз, — ответил подполковник Жилин. — Обычно ампулу кладут в острый конец воротничка. Вы оказались изобретательнее и положили ее в конец галстука. Вот она, ее удалось найти.

Подполковник показал ему маленькую, точно капля воды, ампулу и резко закончил:

— Нет, разговор у нас с вами, Ползунов Григорий Николаевич, состоится, обязательно состоится!

Москва 1955–1957 гг.

Празднично убранная, сверкающая огнями иллюминаций Москва угомонилась, затихла, на Спасской башне Кремля куранты пробили четыре. Полковник Каширин сверил свои ручные часы, встал и окинул взглядом письменный стол. Ничего не было забыто, все документы уложены в сейф, только бронзовый бюст Дзержинского отражался в прямоугольнике стекла.

Открыв портьеру и распахнув окно, полковник жадно вдохнул предутреннюю свежесть весеннего воздуха. Небо было еще непроницаемо темным, но на востоке уже посветлела тонкая гряда облаков.

Над двумя раковинами входа в метро красным, чуть дрожащим неоновым светом горела буква «М». Над небольшой аллеей молодых кленов, точно башня средневекового замка, громоздилась крыша центральной аптеки. Правее Иван Федоров — первопечатник сосредоточенно склонился над первым оттиском книги. В глубине улицы освещенное праздничными гирляндами электрических ламп высилось огромное здание Совета Министров.

А над каменной громадой домов горели немеркнущим светом рубиновые звезды Кремля.

Далеко на юго-западе, за тысячу километров от столицы, на невысоком холме подле речки Сплячи высится заброшенная ветряная мельница. Время пощадило фундамент, сложенный из крупного известняка, но стены ее покосились и осели, сломанное крыло ветряка беспомощно сникло, как у подбитой птицы.

Тихо, безветренно в этот предутренний час. Опит река, дремлют белые венчики кувшинок, молчит и осока, говорливая на ветру. В редких просветах облачности едва видны золотые россыпи звезд.