Чтение онлайн

Коротун изо всех сил пытался выгородить себя. Казалось, смерть молодого монтажника никак его не касалась. И это еще сильнее настраивало против него Турчина. «Какой же ты мелкий и никчемный человечек», — думал он и еле сдерживался, чтобы не сказать это вслух.

ОТ ШАМРАЯ сильно пахло водкой. Но походка его была уверенна и тверда. Не доходя до стола нескольких шагов, он стащил с головы берет и небрежно бросил, словно плюнул сквозь зубы:

— Мое почтеньице, начальники!

— Вот что, Шамрай, — начал следователь. — Мы вас пригласили по делу. Вы были с покойным Антонюком, и нас интересует...

— К тому, что я написал комиссии, я больше ничего не добавлю, — перебил следователя Шамрай.

— Почему?

— Потому что добавить нечего.

— А если хорошо подумать?

— Это ничего не изменит: как я написал, так оно и было.

Турчин просмотрел объяснительную записку Шамрая. На листке из ученической тетрадки было написано корявым, но разборчивым почерком: «...Когда именно срывался Антонюк, я не видел, потому как не смотрел на него. Услышав крик, быстро поднял голову, но Антонюк уже падал, и я ничем не мог ему помочь». И о вчерашнем: «...Признаюсь, что мы вчера хорошо выпили, а сегодня, опохмеляясь, залили еще граммов по сто пятьдесят. Однако пьяными не были. Ежели кто-то не подстроил бы, то Антонюк ни за что бы не сорвался».

— Итак, вы считаете, что крепление кто-то умышленно развязал? — спросил следователь.

— Ясно как белый день.

— Кому же понадобилась смерть Антонюка?

— Почему непременно Антонюка? А может, все это было приготовлено для меня?

— Откуда вы это взяли?

— Ежели бы я не задержался с бригадиром, то обязательно пошел бы первым.

— А вы задержались? Почему?

— Старая история. Он меня остановил и стал упрекать за выпивку.

— Какую — сегодняшнюю или вчерашнюю?

— Конечно, вчерашнюю... Коротун, должно быть, подумал, что у меня похмелье.

— Как похмелье?

— Ну, со вчерашнего осталось.

Турчин про себя заметил, что показания Коротуна и Шамрая сходятся. Значит, бригадир, хотя и произвел на них не очень хорошее впечатление, не кривил перед ними душой.

— Вы сказали, что западню могли устроить для вас? — спросил Скрипка.

— Сказал. Ну и что?

— И кто же, по-вашему, мог это сделать?

— Откуда мне знать?

— У вас есть враги среди монтажников?

— Вроде, нет.

— А у Антонюка?

— Не знаю. По крайней мере он о них не упоминал.

— Вы с ним дружили?

— Я со всеми дружу.

— И все бывают у вас по вечерам? — вставил вопрос Турчин.

— Мои двери открыты для всех, можете и вы заходить.

И Шамрай так посмотрел на Турчина, что у Павла на мгновенье похолодело внутри. Следователь же остался спокоен. Опытный работник, он быстро понял, что пренебрежительная, даже дерзкая манера Шамрая держаться — напускная. В действительности он мучается в душе, переживает.

— Как вы думаете, в том, что Антонюк погиб, есть частица вашей вины? — Скрипка посмотрел прямо в глаза Шамраю.

— При чем тут я?

— Если бы Антонюк был трезв, то заметил бы западню.

— Допустим. А удержаться сумел бы? Я считаю, — продолжал Шамрай, — что весь этот разговор ни к чему. В том, что Антонюк был несколько подвыпивши, я не виноват. Я ему водку в рот насильно не вливал. В конце концов, он не подросток, а вполне взрослый человек. Сам знал, что можно делать, а что нельзя.

Турчин пристально посмотрел на Шамрая. Краб сидел на стуле, демонстративно закинув ногу на ногу, и, не отрываясь, смотрел в окно. Почувствовав на себе взгляд лейтенанта, шевельнулся, но позу не изменил. Лицо его стало еще отчужденнее и холоднее. «Такого действительно ничем не проймешь, если даже смерть товарища не взволновала, — подумал Турчин. — Нет, все-таки недобрый он человек... Надо собрать доказательства. Отбросить любые сантименты, любые интуитивные догадки. Только факты, весомые и убедительные, заставят его сознаться в преступлении. Но я, кажется, повторяю слова майора, — спохватился он. — Ну и что же? Почему это должно задевать меня? Что, дорогу мне Кузьмин перебежал? С него больше спрашивают, поэтому он и ведет себя соответствующим образом. И вообще нельзя переносить на работу личные симпатии и антипатии».

Следователю Павел о своих колебаниях ничего не сказал. В конце концов, тот и не докучал расспросами. Он тоже считал, что Шамрай заслуживает самого пристального внимания, но посоветовал не ограничиваться им. Мол, чем шире будет диапазон поисков, тем лучше: ведь причастность Шамрая к преступлению все-таки довольно проблематична, в его поведении есть нечто такое, что сбивает с толку, обезоруживает.

САНИТАРКА, пожилая неуклюжая женщина, открыла толстую, обитую желтой потрескавшейся клеенкой дверь, и в лицо сразу ударил запах формалина. Турчин остановился, колеблясь, переступать ему порог или нет, но в это время щелкнул выключатель, и под потолком вспыхнуло несколько электрических лампочек. Лейтенант, ослепленный ярким светом, зажмурился, а когда открыл глаза, то у стены на просторном топчане увидел труп.

— Он? — тихо спросил Турчин.

— Да, — кивнула санитарка.

Она подошла к трупу и откинула простыню. Оперуполномоченный посмотрел на покойного и сразу узнал в нем парня, которого несколько дней назад видел вместе с Шамраем в ресторане: худощавое, тонкое лицо, узкие плечи, небольшой острый нос. Он убился на лету, ударившись о поперечину, но рабочим показалось, что в нем еще теплится жизнь, поэтому его отправили в больницу, не ожидая представителей прокуратуры и милиции.

На улице Турчина ослепило солнце. Из больничного садика повеяло ветерком. Желая как можно быстрее избавиться от неприятного осадка в душе, он полной грудью вдыхал свежую прохладу. Теперь у него не оставалось ни малейших сомнений в том, что и сторож, пытавшийся задержать воров, опознает труп: словесный портрет грабителя соответствовал внешности Антонюка.

В памяти возникло лицо Шамрая: равнодушное, самоуверенное. Теперь его можно понять: он убежден, что удалось обрубить все концы. Даже если милиция и заподозрит его, прямых улик никогда не раздобыть, ведь у мертвого не спросишь.

И лейтенант упрекал себя за то, что не послушался майора, действовал слишком свободно, как бы умышленно затягивал поиск преступника. Недотепа! Поверил красноречивым уверениям Шамрая, мол, «завязал», хочет жить честно, как все люди, а милиция своими подозрениями компрометирует его...

Лейтенанту стало обидно, даже горько. Хотел достать папиросу, как вдруг почувствовал, что кто-то стоит за его спиной. Он резко оглянулся и к большому своему удивлению увидел Любу. Сердце радостно забилось.

Погруженный в дела, он уже дней пять не был в Сухополье и теперь радостно, не скрывая восхищения, разглядывал девушку.

— Не ждал? — задала вопрос Люба, смутившись от его взгляда.

— Да. Но это так хорошо, что ты приехала! Как ты тут очутилась?

— Навещала тетку в больнице, — защебетала Люба. — Выхожу от нее, вижу — ты. Стоишь надутый такой, мрачный... Не слышал даже, как я подошла. Какие-нибудь неприятности?