Чтение онлайн

На этом берегу шоссе было проложено ниже дамбы и шло рядом с ней. Здесь зной был еще более глубинным и пронзительным, еще более густым — самая сердцевина зноя. Шоссе сливалось со зноем, как оно сливалось с невидимой рекой. Раздавленные змеи на бетоне были словно дорожная разметка — высохшие мозаичные полоски, легкие, как перья, колеса пролетали по ним чуть ли не через равные интервалы.

Нет, это был еще не предельный зной — зной ждал их впереди. Они видели, как он манит их, зыблется в воздухе над белым полотном шоссе, все время на одном и том же расстоянии, переливаясь, как покрывало, мерцая по краям зеленым, золотым, огненным, лазурным.

— В Сиракьюсе [52] такого ада не бывает, — сказал он.

— В Толидо [53] тоже, — проговорила она пересохшими губами.

Здесь, где они сейчас ехали, берега были еще более пустынны, городишки встречались еще реже, были еще меньше. И везде была вода. Она плескалась даже под деревьями в приречных зарослях, где их не вырубили и они по-прежнему стояли стеной. По распахнутым просторам, которые казались бескрайними лугами, где густо цвели мясистые цветы, медленно скользили лодки.

Она ослепла от света и бескрайности, в ней начала подниматься паника, неожиданная, как тошнота. Далеко ли грань, за которой остались их вопросы и ответы, скрытность и откровенность, — это был еще один вопрос, властно требующий ответа. Горе или счастье принесет ей эта поездка и чем за нее придется заплатить?

— По-моему, ваша дорога вот-вот кончится, — со смехом сказала она. — Смотрите, здесь всюду вода.

— Тогда объявляется остановка, — ответил он и тут же свернул налево, на неожиданно вывернувшуюся им навстречу узкую проселочную дорогу под слоем белой ракушки.

Проехали мимо выгона с мостиком для людей через канаву, полную бордовых корончатых, с лучами лепестков, цветов на плетях вьющихся растений, и перед ними открылась узкая, длинная, с зеленой стриженой травой лужайка — кладбище у церкви. Мощеная дорога вела между двумя короткими рядами высоких надгробий, аккуратно выбеленных и слепящих, напоминающих лица на фоне огромного розовеющего неба.

Дорога была лишь на несколько дюймов шире машины. Он вел ее между надгробиями медленно, но виртуозно. Имена медленно проплывали на уровне их глаз, близко, как глаза остановившегося поболтать знакомого, но какие же они были далекие, какие чужие, эти испанские имена, со всей их музыкой и печалью смерти. То тут, то там в банках из-под компота стояли пышные свежие букеты цинний, олеандров, каких-то бордовых цветов, и все они, казалось, приветствовали их, как цветы в доме приветствуют гостей.

Кладбище кончилось, они въехали в просторный, покрытый изумрудно-зеленой травой двор перед зелено-белой каркасной церковью, вокруг нее были ухоженные клумбы, к самым окнам поднимались кусты пуансеттии без единого цветка. В глубине двора был дом, и на его крыльце в луже крови лежала огромная усатая рыбина — зубатка. На веревке перед домом сушилась на вешалке черная сутана священника, она висела на уровне человеческого роста и, точно длинное женское платье со шлейфом, слегка колыхалась от вечернего дыхания реки, которая была не видна, но чувствовалась рядом.

Он выключил мотор, и воздух зазвенел от пляшущих в нем москитов; откинувшись каждый к своей дверце, они смотрели на зелень травы, на белые, черные и красные пятна среди этой зелени, на розовое небо.

— Какая у вас жена? — спросила она. Его правая рука поднялась, пальцы растопырились — железные, деревянные, выхоленные. Она перевела взгляд на его лицо. Он смотрел на нее с тем же выражением, какое было в его руке.

Но вот он закурил сигарету, и портрет растаял, растаял образ, созданный его рукой. Она улыбнулась, как в театре, когда представление не трогает; а его раздражало, что они на кладбище. Перейти к ее мужу он не рискнул — если только у нее был муж.

За сваями, на которых стоял дом священника, была лодка, и там кончалась суша и начинались буйные заросли пальметто и водяных гиацинтов; вдруг лучи солнца ворвались из-за их спин в эту низину и ударили яркими мазками по цветам. На веранду вышел священник в нижнем белье, уставился на машину с таким видом, точно не мог сообразить, который сейчас час, потом снял с веревки сутану, взял лежащую на крыльце рыбину и скрылся в доме. Ему надо было идти служить вечерню.

Проехав задним ходом кладбище, они понеслись дальше на юг, на закат. Догнали старика, который бодро шагал вперед один, в чистой яркой рубашке с двумя зелеными разлапистыми пальмами на груди. Рубашка больше подошла бы высокой толстой негритянке, но негритянка ее не купила. Старик изо всех сил замахал им руками.

— Дорога скоро кончится, — сообщил он. Указал вперед, дотронулся до шляпы, приветствуя даму, и снова протянул руку. — Там кончается, очень скоро. — Они не поняли, что он просил их; «Подвезите меня».

И они двинулись дальше.

— Если мы не повернем обратно, то придется нам плыть — как вы к этому отнесетесь? — спросил он, заколебавшись перед этим странным выбором.

— Решайте сами, — вежливо отозвалась она.

Бетонное покрытие кончилось, теперь дорога была вымощена слоем ракушек. Она привела их в маленькое селение с разбросанными домами, такое же, как все остальные, что встречались им на пути, но еще больше похожее на временный лагерь. По краю поляны, прямо перед зелеными светящимися ивами, которые скрыли закат, вытянулся ряд домишек и домов, глядящих на движущуюся разноцветную ширь реки, а река размахнулась до самого горизонта и была похожа на морской залив. Домишки были точно родные братья — все на шатких сваях, ветхие, сплошь в заплатах, некоторые с наклонно поставленными досками вместо крыльца, чуть больше лодок, привязанных у причала.

— Венеция, — услышала она его голос, и он положил шуршащую карту ей на колени.

Последние несколько десятков ярдов машина прошла накатом. Дорога кончилась — она никогда раньше не видела, чтобы дорога просто так кончалась — петлей, и в середине этой петли был пень, вокруг которого машины разворачивались.

Он тоже развернулся, остановил машину, и они вышли, подавленные тем, что оказались в самом сердце неожиданной огромной тишины или, быть может, неподвижности, которая была похожа на зияние. Они пошли к воде, где у причала спиной к ним праздно стояли мужчины, кто по двое, кто по трое.

Близость темноты, застывшие несрубленные деревья, зеркальная вода, местами скрытая под пеленой цветов, лачуги, безмолвие, темные силуэты привязанных лодок, потом вдруг донесшиеся из-за тонких стенок людские голоса — все это проникло им в душу. Вокруг лачуги в середине ряда с рекламой пива высились груды ракушек, розовато-серых, как выпавший несколько дней назад снег. На веранде сидел старик с развернутой газетой, против него на полу сидел жирный белый гусь. Во дворе, где уже не было ни солнечного света, ни теней, еще один старик, с ярко-красным карандашом за ухом под полями шляпы, чинил в сумерках парус.

Она обвела взглядом реку и берег, подумав, что где-то неподалеку сейчас жгут костер, и вдруг увидела поднявшуюся из знойного марева полную луну. Огромная, оранжевая, она спокойно парила над деревьями. Потом глаз стал различать другие огни, казалось, они дальше от них, чем луна, и свет их высвечивал космы висящего на деревьях мха, скользил и дробился осколками на воде — она теснила землю, на самом краю которой они стояли.

Что-то коснулось ее локтя — это он случайно задел ее рукой.

— Вот мы и на краю света, — сказал он.