Чтение онлайн

И снова, в последний раз, вернемся к заглавию книги. Теперь, когда мы подобрали метафору («Центр библейской иконы»), и в этот центр поставили Иисуса, можно спросить: что значит «остаться христианином»? Как исторический Иисус определяет христианскую веру?

Мы неоднократно говорили об акценте библейской традиции на дистрибутивном правосудии, то есть честном и справедливом распределении Божьих благ среди Божьих людей. Но Бог есть Бог правосудия (Ис 30:18) и Бог любви (1 Ин 4:8, 16). А значит, христианство должно включать и справедливость, и любовь. Как же они сочетаются друг с другом?

Начну с оговорки, в которой, быть может, на этой стадии книги нет необходимости. Я категорически отвергаю идею, что Ветхий Завет возвещает Бога правосудия как возмездия, а Новый Завет – Бога любви как милости. Как мы уже знаем, она работает лишь до тех пор, пока мы не удосужились дочитать христианскую Библию до конца: а именно до кровавой развязки в Апокалипсисе. Но в чем же тогда состоят взаимоотношения между правосудием и любовью в христианской Библии?

Мы живем в мире зримого внешнего и незримого внутреннего. (Если бы я был полностью уверен, что имел в виду Альберт Эйнштейн, я бы сказал: в мире «массы» и «энергии».) От крошечного муравья до расширяющейся вселенной все имеет, скажем так, зримую внешнюю сторону и незримую внутреннюю сторону. Взять, к примеру, наше человеческое «я». Мы – тело и душа, плоть и дух. Но когда они разделены, мы имеем не два элемента поодиночке, а один лишь труп. Аналогичным образом обстоит дело с правосудием и любовью.

Правосудие – это тело любви, а любовь – душа правосудия. Разделите их – и не останется ничего, кроме нравственного трупа. Правосудие есть плоть любви, а любовь – дух правосудия. Об этом стоит задуматься!

Почему, с одной стороны, люди и группы, которые начинают с высочайших идеалов дистрибутивного правосудия, зачастую заканчивают кровавыми убийствами (особенно «несправедливых»)? Почему, с другой стороны, слово «любовь» настолько выхолощено, что мы говорим о своей «любви» и к шоколадному батончику, и к супруге/ супруге, и к спортивной команде, и к Богу Всемогущему?

Мы разделяем то, что разделять нельзя, если мы хотим, чтобы каждое понятие сохраняло силу. Правосудие без любви заканчивается зверством, а любовь без правосудия – банальностью. Любовь дает правосудию одухотворенность, а правосудие любви – плоть. Они должны идти рука об руку, иначе ни одного не останется.

Для заглавия эпилога я адаптировал строку из «Элегии на смерть Джона Китса», написанной Перси Биши Шелли. К Китсу я напоследок и вернусь. У него есть «Ода греческой вазе», где эта ваза объявляет:

Представим «Оду библейской вазе». Эта ваза могла бы сказать: «В правосудии – любовь, в любви – правосудие. Вот все, что мы знаем на земле, и все, что нам нужно знать».