Чтение онлайн

В клети сидела Анастасия, рядом с ней стояла тётка Ратша. Поклонившись, Добрыня произнёс:

— У меня есть купец, а у вас — товар. У меня есть жених, а у вас — невеста. Так нельзя ли их свести в одно место?

Ратша поклонилась и сказала:

— Коли с добрыми словами, добрыми делами — что ж, бери, нам не жалко! — и передала Добрыне гречанку. А сама пошла за женихом.

По дороге их обсыпали рожью, хмелем, мелкими монетами и овсом.

В свадебном поезде устроились так: впереди — Святослав и Жеривол; во второй коляске — Ярополк и Добрыня; в третьей — Ратша с Анастасией; а за ними — дружки, музыканты, родственники, бояре. Щёлкнул бич, свистнули возницы, зазвенели колокольчики под дугами. И процессия понеслась за ворота детинца, к Лысой горе, где стоял четырёхгранный кумир.

Это был колоссальных размеров идол с четырьмя головами — каждая голова на особой грани, каждая грань смотрит в определённую сторону света. Главное божество — Макошь-Берегиня, матерь урожая, обращённая к северу. Справа, на восток, — Лада-Рожаница, покровительница любви и семейного очага. С запада — Перун с молотом в руке — бог войны, громовержец. И Дажбог, наконец, обращённый на юг, — олицетворение солнца, пламени, плодородия и тепла.

Выйдя у подножия Лысой горы, все по узким ступенькам поднялись к кумиру, стали на колени. Жеривол, воздев руки к небу, произнёс молитву. Святослав специальным топориком обезглавил трёх петухов — белого, чёрного и рябого. Окропил кровью идола и ладонью, вымоченной в крови, руки новобрачных соединил. Молодым поднесли на блюдечке кольца — символ женского детородного органа. А жених и невеста надели их друг другу на палец — символ мужского органа. Дружки при этом спели:

— Стоит девка на горе и дивуется дыре — свет моя дыра, дыра золотая, куда тебя дети? На живое мясо надета!

И под звуки бубна молодым надели на головы венки — «обвенчали», а кудесник три раза обвёл брачующихся вокруг идола. Их опять обсыпали — перьями умерщвлённых петухов, славя при этом разлюбезную диди-Ладу, вместе с дочкой её божественной — диди-Лелей. Снова сели в коляски и поехали в близлежащие рощи — объезжать святые дубы и священное озеро — Опечень. А к одиннадцати угра возвратились на княжий двор, где уже стояли накрытые столы с угощениями.

Тут произошли следующие действа. Тётка Ратша увела молодую в клеть, расплела ей косу, расчесала волосы смоченным в вине гребнем, заплела в две косы и надела кичку. Вывела к столу и сказала:

— Гости дорогие, вот невеста-краса, и была у неё одна коса, а теперь две косы, значит, стало больше красы. Всех она теперь поцелует, но пускай жених её не ревнует, потому что она, горда-тверда, будет отныне его навсегда!

И Анастасия пошла по рядам, кланялась, как её учили, и говорила: «Спасите вас боги за вашу доброту!» — и прикладывалась к устам каждого. Женский стол стоял отдельно: разодетые боярыни и супруги купцов, дружинников. Стол мужской — ближе к княжьему; тут сидели, помимо прочих, Иоанн-варяг, сын его Павел и Вавула Налимыч, громко облобызавший княжну в обе щеки. Княжий стол стоял на сенях — на втором этаже дворца. Тут Анастасия поцеловала дружинников, и Мстислава Свенельдича, от которого сильно пахло потом, и учителя Асмуда, щекотнувшего её своими бровями, воеводу Претича, маленького Владимира в его конопушки и зардевшегося Олега. Рядом с Жериволом сидел Милонег. Что ж, пришлось поклониться и ему, прошептать слова благодарности и скользнуть губами по его губам. Он легонько сжал её руку, и невеста при этом едва не лишилась чувств. Но пришла в себя, наградила поцелуями Жеривола, Добрыню и Святослава. Подошла к Ярополку, и Добрыня связал их у пояса шёлковой алой лентой. Новобрачные поклонились, выпили вина — каждый из отдельного кубка, несколько глотков, а затем слили своё вино в общий кубок и отпили вместе. Ратша принесла им большое яблоко — символ эротической силы, и они вкусили его, весело хрустя. Жеривол нарядился в медвежью шкуру, стал плясать вокруг молодых, говоря при этом: «Как мохнат хозяин леса — так и вы будьте богаты! Как силён хозяин леса — так и вы будьте плодородны! Как умён хозяин леса — так и вы сохраняйте рассудительность!»

Вынесли большой каравай — в три обхвата. Святослав отрезал кусок, разломил его надвое и вручил жениху с невестой. Те посыпали солью, обмакнули в вино и съели. Каравай затем разделили на много частей и раздали гостям. Ели также: расписные пряники, крашеные яйца, чёрную икру, осётров отварных, кашу сладкую и кашу солёную, пили мёд и пиво. Выпив, били глиняные чарки, восклицая громко: «Сколько черепья — столько и ребят молодым!»

Вынесли зажаренную свинью. Отрезанную голову её поставили среди княжьего стола, рылом к воротам, — символ плодородия. Ели свиное мясо, приобщаясь к его магической силе. Ели гусятину, а гусиный язык дали новобрачным — он, согласно поверью, будоражил чувственность.

После третьей перемены жениху и невесте полагалось удалиться в одрину. Их вела за собой тётка Ратша. Занавесив платком оконце, чародейка обсыпала ложе хмелем и дала новобрачным чару с вином, чтобы они умылись.

— А теперь, молодка, ты должна разуть молодого мужа и вином сполоснуть его ступни. А супруг должен сапожком по плечам тебя ударить — это будет означать, что ты ему покорилася. — Ратша наблюдала за исполнением ритуала, а затем произнесла:

— Я приду через час за рубашкой молодицы, на которой останется девушкина кровь, дабы всем показать, что невестушка была чиста и невинна! — поклонилась и вышла.

Оба сидели с разных концов одра. Ярополк пошевелил пальцами на ногах, липкими от вина, и сказал, смущаясь:

— З-знаешь, Настя, у меня из женщин никого ещё не было.

Девочка ответила:

— Я иметь гоже никого.

Он взглянул на неё:

— Люб ли я тебе?

Та пожала плечами:

— Мне отец Григорий учить: «Стерпится — слюбится», да?

Ярополк дотронулся до её руки. Новобрачная инстинктивно дёрнула локтем, чтобы руку свою отнять, но потом обмякла и позволила жениху пальцы поцеловать.

— Ты такая к-красивая, Настя, — он смотрел на неё с восхищением. — Как царевна-лебедь. Ты не бойся меня, пожалуйста, я тебя любить буду нежно-нежно, как сама того пожелаешь.

Девочка взглянула на него исподлобья. Он сидел взволнованный, красный от стеснения и совсем не страшный. Добрые глаза, приоткрытый рот. Волосы, конечно, жидкие, на щеках — юношеский пух, подбородок маленький. Но бывают и некрасивее. Ей ещё повезло, что не злой и не мерзкий. Может быть, действительно: стерпится — слюбится?

— Ты смотреть в окно, — сказала она. — Я сама раздеться и ложиться в постель. И тогда ты ко мне идти.

— Будь по-твоему, — кивнул Ярополк.

...Праздник на сенях и на княжьем дворе шёл по нарастающей. Пили за молодых, за великого князя, за могущество Руси и богатство её народа.

— Спой, Добрынюшка, спой! — попросил Олег. — Больно я люблю, когда ты поёшь!

— Да не время ещё, — покривился тот.

— Спой, пожалуйста, — поддержал сына Святослав. — Тихо все! Наш Добрыня свет Малич из рода Нискиничей будет петь! Гусли принесите!

Если хочет князь — отказать нельзя. Как ударил Малушин брат белыми своими перстами по струнам, как запел чистым низким голосом, так заслушались люди, зачарованные сидели. Воевода же пел:

— Во лесу ли, во дубраве, на высоком дубу чёрный ворон сидит. Чёрный ворон сидит, чёрным глазом глядит. «Ах ты, ворон-воронок, вещая ты птица, ты скажи мне, добру молодцу, сколько лет живёшь?» Отвечает ворон: «Триста лет живу, всё на свете видел, всё на свете знаю, всех на свете могу рассудить». — «Ты скажи мне, ворон, вещая ты птица, где мой батюшка, Мал свет Нискинич, князь древлянский, мой заступник и мой господин?» Отвечает ворон: «Мал свет Нискинич, твой батюшка, князь древлянский, твой заступник и твой господин, он убит-зарезан нечестивой рукой и сгорел на краде — погребальном костре, косточки его лежат в глиняной крыне, а стоит та крыня на столпе-избушке об одной ноге, во сыром бору, да под Овручем, вместе с остальными дедами, да на кладбище-жальнике, на печальной лесной буяве. И никто на радуницу не приходит ко столпу, и никто не поминает убиенного князя, и никто не приносит ему кутью, крашеных яичек. Бедные его косточки!» — «Ты скажи мне, ворон, вещая ты птица, кто же тот злодей, кто убил-зарезал батюшку моего, Мала свет Нискинича?» Отвечает ворон: «А убил твоего отца ворог-тать — заморский гость, злой и подлый, гадкий и худой. Ты бери скорей, добрый молодец, харалужный меч-кладенец, ты взнуздай коня — буйную головушку — и скачи за море. Там, на море-океане да на острове Буяне, дуб стоит. В дубе том дупло. А в дупле ларец. А в ларце сидит заяц. В зайце — утка. В утке — яйцо. А в яйце — игла. Коль сломаешь ту иглу — и придёт конец тому татю. А пока не сделаешь этого, то не будет тебе покоя и никто тебя не утешит — ни краса-девица, ни богатства, ни яства». Эх, вы, гой-ecu, добры молодцы! Отпустите меня в чисто поле, поскачу скорей отомстить за батюшку, за его безвинно сложенную головушку!..

Все сидели, удивлённые неожиданным поворотом песни. Встал Мстислав Свенельдич, по прозвищу Лют, бледный от гнева, и сказал:

— Это как понимать? В чей ты огород бросил камень, Добрыне? На кого намекаешь? Уж не на моего ли отца, Свенельда Клерконича?

— Разве твой отец убил князя Мала? — усмехнулся воевода. — Вот не знал! Мне Малуша говорила, но я не верил. Что тебе известно об этом?

У Мстислава пошли пятна по лицу:

— Хочешь ссоры, Добрыне? Что ж, изволь, устрою. Мы, Клерконичи, били древлян и будем бить, жгли их города и будем жечь, их князей изводили и будем изводить!