Чтение онлайн

– Князь Родован выражает недоумение твоей медлительностью, каган.

Аттила не любил каменных дворцов, предпочитая им либо шатер, либо деревянный терем. Однако в Норике не нашлось подходящего помещения, а наступившая зима принесла свирепые морозы, несвойственные этим местам. Каган проводил дни и ночи у камина, чем, кажется, раздражал преданного бека Элисбара.

– Пока нет надобности спешить, – пожал плечами каган, глядя в огонь немигающими глазами. – Франки Меровоя застряли в Галлии.

– Речь идет не о Риме, каган, а о свадьбе.

– Какой свадьбе? – удивился Аттила, резко вскидывая голову.

– Твоей свадьбе с ладой Ильдико, – напомнил кагану бек. – О вашем предстоящем браке было объявлено два месяца назад. Князь Родован считает, что этот брак рассеет все подозрения на твой счет.

– Какие подозрения? – сдвинул брови Аттила.

– Речь идет о крещении, каган.

– А какое дело князю гепидов до моей души?

– Венеды уже объявили, что не пойдут за ближником Христа, того же мнения придерживаются остготы. Волнуются даже угры и булгары, преданные тебе телом и душой. Мне кажется, ты поторопился, каган. Императору Рима простили бы многое, если не все. Но ты ведь еще не император.

Аттила в ярости сжал кулаки и впервые за это утро оторвался от исходящего жаром камина. Элисбар пристально наблюдал за каганом, твердо печатающим шаг по каменным плитам пола. По мнению бека, Аттила напрасно доверился хитроумным римлянам. Ему не следовало принимать крещение раньше, чем девственница Гонория окажется у него в руках. Этим промахом немедленно воспользовались его враги, готовящие кагану ловушку.

– Бек Есилай встречался с твоим старшим сыном Эллаком, но о чем они говорили, мне выяснить так и не удалось.

– Пустые хлопоты, – махнул рукой Аттила. – Патрикий Орест вернулся из Ровены?

– Пока нет, – пожал плечами Элисбар. – Зато пришло письмо от верного пса Гусирекса Туррибия. Он сейчас живет в Риме. Туррибий утверждает, что мора ни в Вечном Городе, ни в его окрестностях нет. Людей и животных травят ядом по приказу божественного Валентиниана, чтобы ввести тебя в заблуждение, каган.

– Он лжет! – почти выкрикнул Аттила.

– Обычно мор заканчивается с наступлением холодов, – спокойно произнес бек. – А нынешнему морозы не помеха.

– Кто проболтался о моем крещении?!

– Ищи, кому выгодно, – небрежно бросил Элисбар.

– А кому выгодно?

– Римлянам. Мы ушли из Италии два месяца назад. Сняли осаду Ровены и не пошли на Рим. Бек Есилай на днях бросил небрежно, что знает полководца более искусного, чем каган.

– Он назвал имя?

– Божественный Валентиниан. Император римлян изгнал гуннов одним мановением креста. Даже не прибегая к помощи своих легионов.

– Он так сказал? – спросил треснувшим от напряжения голосом каган.

– Да.

– Готовь свадьбу, бек! – Аттила опустил ладонь на рукоять меча. – И объяви всем, что через десять дней мы выступаем. Против Валентиниана и Христа. Я сожгу их храмы и монастыри. Никто не посмеет утверждать, что смог безнаказанно обмануть кагана.

Элисбар содрогнулся. Каган Аттила уже однажды бросил вызов Велесу, теперь он поднял руку и на Христа. Надо обладать воистину железным сердцем, чтобы спорить с богами. А каган собирался оскорбить богиню Ладу. Христианин не мог, не имел права возлечь на ложе с ее ведуньей. Но если Великая Мать стерпит подобное поношение, значит, ни в мире этом, ни в мире том нет силы, способной остановить этого человека. Точнее, нового бога, готового навязать свою волю не только земле, но и небу.

Все окружение Аттилы пребывало в страшном волнении, спокоен был только сам каган. Он принял чашу из рук обретаемой лады, не дрогнув ни душой, ни ликом. И осушил ее единым махом, не уронив ни капли драгоценной влаги на ее белое платье. Многие ждали грома небесного, и среди этих многих были князь Родован и княжич Сар. Однако дар богини пошел кагану только на пользу – узкие глаза его засверкали молодо и зло. Он уверенной рукой обхватил за талию свою невесту Ильдико и провел под скрещенными мечами своей дружины. Там наверху Аттилу и Ильдико ждало ложе, роскошно убранное для брачной ночи. Живым с него мог подняться только ярман, об этом Пульхерия объявила вождям, смотревшим вслед кагану и его молодой жене. Пророчество матроны вызвало замешательство среди присутствующих, но никто не посмел ни оборвать ведунью, ни предупредить Аттилу о грядущей беде.

Утром кагана нашли на ложе мертвым. Белое покрывало почернело от крови, хлынувшей из его открытого рта. Ильдико в спальне не было. И только лебединое перо лежало рядом с каганом как символ его несбывшихся надежд.

Император въехал в Рим под громкие крики толпы. Многие называли его колесницу, запряженную четверкой белых как снег лошадей, триумфальной, но сам божественный Валентиниан публично назвал спасителем империи Христа, скромно отведя себе роль всего лишь посредника. Полчища гуннов, готовые обрушиться на Вечный Город подобно саранче, были рассеяны одним дуновением божественных уст. Каган Аттила умер в далеком Норике, а его беспутные сыновья передрались между собой, деля отцовское наследство. Иначе как чудом подобный оборот событий назвать было нельзя. В этом с императором согласился и епископ Рима Лев, чье слово в эти дни звучало особенно весомо. Торжественные молебны были отслужены во всех храмах Великого Рима, и не было в городе сердца, которое не распахнулось навстречу Христу. Возможно, именно поэтому Валентиниан весьма болезненно воспринял просьбу префекта Аэция о выделении средств на формирование двадцати новых легионов. Деньги в казне были, но император хотел потратить их на перестройку римского дворца, которому отныне предстояло стать его резиденцией. Возвращаться в разоренный и практически сожженный Медиолан Валентиниан не собирался. Отныне именно Рим должен был стать столицей возрождающейся империи, а это требовало средств на ремонт обветшавших зданий, как общественных, так и государственных.

– Рим может подождать, а варвары ждать не будут, – возразил императору Аэций.

– Но ведь Аттила мертв, – напомнил ему Валентиниан. – Его старший сын Эллак проиграл решающую битву венедам и остготам. Чего же нам бояться, префект?

– О гуннской империи теперь действительно можно забыть, – не стал спорить префект. – Но римские провинции по-прежнему находятся в руках варваров. Я уже не говорю о Дакии, которую прибрали к рукам гепиды князя Родована. Но Панония, где расположились остготы, но Норик, где хозяйничает князь Сар, неужели ты отдашь их нашим врагам? Император Маркиан, воспользовавшись моментом, уже вернул под власть Константинополя отпавшие провинции, а мы медлим, давая тем самым варварам шанс создать новые плацдармы для нападения на империю.

Наверное, префект Аэций был прав, но эта его правота резала слух Валентиниану. Впервые в жизни он почувствовал себя полновластным хозяином могучей империи, где все теперь должно было подчиняться его воле. Да что там воле – капризу. Увы, не подчинялось. Хотя не было уже рядом с ним суровой матери, вязавшей его по рукам и ногам. Не было кагана Аттилы, грозившего лишить его не только сана, но и жизни. Так почему все идет совсем не так, как хочется Валентиниану? И зачем империи префекты, разве Риму недостаточно императора?

Вопросы эти были обращены не в пустоту, они предназначались для ушей самых, пожалуй, близких к императору людей: доместика Петрония Максима и магистра двора евнуха Гераклиона. Высокородный Петроний с головой ушел в игру, словно шахматные фигуры стали целью и смыслом его жизни. Игроком он был посредственным, надо это признать, и страшно огорчался, когда божественный Валентиниан одним блистательным ходом ставил его в тупик. Зато Гераклион немедленно откликнулся на слова своего покровителя и друга.