Билет в 1812
Шрифт:
— Ничего себе, видимо золотой, старинный к тому же. Уйму денег должен стоить, — присвистнула Зинаида.
— Маш, дай, дай, дай — жалобно простонала подруга.
— Держи свой раритет.
Женевьева выхватила у меня медальон, нажала на кнопку и крышка открылась.
— Ну, что там? — не вытерпела Зинаида.
Я взглянула на Жэку и была поражена тем, как выглядела подруга: на её лице отразилась столь сложная гамма чувств, что нельзя было определить, рада она тому, что увидела в медальоне или совсем наоборот. Мне показалось, что та на время потеряла дар речи
— Ау, подружка, проснись. Что ты там нашла? Давай, показывай скорее — жуть как интересно. Ну же, Женевьева, — простонала, сгорая от любопытства, Зинаида.
Наша подруга не могла произнести ни слова и внезапно, завалившись на бок, потеряла сознание. Ничего себе подарочек! Что же там такого, если люди лишаются чувств?
— Зин, беги за нашатырём и захвати стакан водички.
Общими усилиями нам удалось привести Женевьеву во вменяемое состояние.
— Вот, смотрите, — нам протянули медальон.
Зинаида как самая любопытная первой схватила его и тут же выронила.
— Ничего себе приехали!
— Что там такое, скажите, наконец, — я подняла медальон и, открыв крышку, только и смогла произнести, — Женевьева, ты и там успела наследить.
Разглядев изображение, вернее женский портрет, помещённый внутри медальона, я поняла, что так испугало и удивило подруг: на портрете была изображена Женевьева во всей своей неземной красе. Правда, платье на ней было несколько устаревшего фасона, и фасон этот устарел лет этак двести назад. Под портретом проглядывала надпись на французском.
«Моему незабвенному Полю. Помни обо мне и в России. Твоя навеки Женевьева».
Хорош подарочек!
Может она путешественница во времени? Если нет, как объяснить такое потрясающее сходство?
Первой пришла в себя Зинаида:
— Я думаю, всем необходимо слегка перекусить.
Зина всегда предлагала поесть, когда начинала нервничать. На сей раз, её предложение было принято с полным восторгом. Мы переместились на кухню. На столе появилась бутылочка наливки. Никто не отказался. После трёх стопок мы пришли в чувство, и наконец-то смогли вновь приступить к чтению нашей тетради.
«Здравствуй, моя далёкая правнучка. Я думаю, твоё имя Женевьева. Если да, то можешь читать и дальше, а если нет, не стоит утруждать себя изучением всего, что написано. Я так хочу вернуться вновь в мою далёкую Францию, которую покинул, поддавшись романтическим настроениям и оставив там свою возлюбленную Женевьеву, своих родителей, сестру и друзей.
Всё же я верю, что ты есть. Как бы мне хотелось увидеть тебя, но время безжалостно: оно никогда не подарит мне такой возможности. Я просто уверен, что ты похожа на двух женщин сразу — тех, которых я любил больше жизни. Первая — моя невеста, оставшаяся в далёкой и такой недоступной для меня Франции, вторая — моя русская жена и мать моих детей. Наверное, ты стала такой же красавицей, как и моя супруга.
Извини, что-то я разговорился. Ведь ты ещё не знакома со своим прапрадедушкой. Изволь представиться. Я являюсь последним представителем по мужской линии славного рода маркизов де Турмон».
— Ничего себе, Женевьева, ты у нас оказывается ещё и маркиза. Вот это да! — с завистью произнесла Зинаида.
— Хватит болтать. Давай, Машка, читай дальше.
— Слушайте, но прошу не перебивать.
«Случилось так, что к началу 19 века от рода де Турмон осталась только наша ветвь. Правда свои богатства нам удалось сохранить и преумножить, несмотря на то, что преимущественно рождались девочки и по достижении брачного возраста они забирали в качестве приданого часть средств, принадлежавших семье. Моя сестра тоже выйдет замуж и получит в приданое земельные угодья, счёт в банке и наш парижский особняк. Я знаю, что сестра заглядывается на соседского парня. Он славный малый, но не де Турмон.
Родился я в 1793 году и мне сейчас, когда я пишу эти строки, почти сорок.
Рядом со мной моя жена Александра-Женевьева и мои любимые дети Поль и Женевьева. Слава Всевышнему, род де Турмон не прервётся.
Моя дочка, моя любимица. Боже, как она похожа на Женевьеву, которая осталась там, в далёком восемьсот двенадцатом. Кажется, всё случилось только вчера. Вчера мы гуляли по аллеям парка, вчера мы признавались друг другу в любви, вчера дали клятву быть вместе до самой смерти. Всё было вчера, а сегодня моим детям почти 18. Как рады были бы видеть их мои родители. Они так мечтали о внуках наследниках рода.
Год назад с оказией мне удалось отправить письмо на родину, и теперь я жду ответа. Это уже третье письмо. Видимо, первые два где-то затерялись. Я надеюсь, что все мои дорогие и любимые родственники живы. Матушка, отец, сестра и, конечно, Женевьева. Как мне хочется встретиться с ними и познакомить с внуками, но этого, боюсь, никогда не произойдёт: моя судьба здесь в России рядом с моей женой, которой я обязан жизнью.
У меня хранится медальон с портретом моей возлюбленной, написанным Давидом в те далёкие годы. Это всё, что у меня осталось от прошлой жизни, но, тем не менее, я счастлив ибо у меня есть две Женевьевы — здесь в России и там, в далёкой Франции.
Наверное, тебе покажется, что я слишком много внимания уделяю какой-то Женевьеве. Поверь, не всё так просто. Она была смыслом моей жизни. Не проходило и дня без поцелуев украдкой, признаний в любви и клятв в верности. А наши прогулки в парке, поездки к морю. Всё это было там в прошлом. Наступил 1812 год. Боже, как глуп я был тогда. Девятнадцать лет и ветер в голове. Романтическая любовь и стремление прославиться на полях сражений.
В один из зимних дней к нам приехала моя кузена Мари со своим мужем, состоявшим в свите императора. После обильного обеда мужчины удалились в кабинет моего отца обсудить последние новости. Дамы остались в гостиной пить кофе.
В тот день отец впервые разрешил мне присутствовать вместе со всеми. Я был необычайно рад такому повороту дел, так как знал, что речь пойдёт о предстоящей российской кампании. В моём представлении Россия была диким медведем, которого непременно следовало укротить и посадить на цепь. Кто же это может сделать кроме меня?
Подали вишневый ликер, и потекла неспешная беседа о предстоящем походе императорской армии на бескрайние просторы России. Все склонялись к мысли, что русские долго не продержатся и наши доблестные воины вернутся с победой не позже чем через два месяца.
Решение созрело как-то само собой: я решил вступить в армию и, вернувшись с победой и славой, предложить руку и сердце моей Женевьеве.
Поздним вечером я зашёл к отцу и сообщил о своём решении. Я убеждал его, что ровно через два месяца вернусь в наш родовой замок, и можно будет готовиться к свадьбе. Отец не разделял моего оптимизма. Ему казалось, что русский поход закончится полнейшим крахом, и поэтому неудивителен был ответ. Он наотрез отказался благословить меня и предупредил, что лишит наследства, если я покину пределы Франции.