Чтение онлайн

Однако под оправдывающей верой Лютер имел в виду не совсем то, что под ней сплошь и рядом имеют в виду сейчас. Речь шла о полном доверии абсолютной силе Божьей. В одной из проповедей он объяснял: «Вера не требует информации, знания и уверенности, но полной покорности и радостного упования на неиспытанную и неведомую благость Бога». [595] По словам Лютера, «не заслуживает называться теологом тот человек, который рассматривает невидимую сторону Бога, как если бы она была абсолютно видимой». [596] Вера не только не дает ясности видения, но и приносит «своего рода мрак, в котором ничего не видно». [597] Естественное богословие Скота и Оккама было чуждо Лютеру, и он ни на секунду не задумывался, что исследование вселенной или естественное рассуждение способны дать истинное познание Бога. Доказывать бытие Божье бесполезно и потенциально опасно: если слишком углубляться в размышления о неизреченном могуществе Божьем, правящим мирозданием, можно впасть в страх и отчаяние. [598] И все-таки, при всех ее духовных мотивах, эта сознательная десакрализация космоса была шагом к обмирщению. Это подготовит путь научному подходу, при котором мир будет исследоваться уже без оглядки на божественное. [599]

Лютеровская опора «только на Писание» увеличила роль слова в теологии. Успех деятелей Реформации был многим обязан изобретению печатного станка, который не только помогал распространять новые идеи, но и изменил взаимоотношения с текстом. Отныне в людских умах слово заменит образ и икону, что сделает теологию велеречивее. [600] На ритуалы стали смотреть косо: дескать, ими желают стяжать «заслуги», что в лучшем случае бесполезно, а в худшем – кощунственно. [601] Лютеранские кирхи сохранили многие из традиционных церемоний, облачений, изображений, скульптур и икон в алтарях, а также органную музыку и гимны. Немецкая Реформация даже повлекла за собой возникновение новой традиции церковной музыки, вершиной которой станет Иоганн Себастьян Бах (1685—1760). Это придаст трансцендентное измерение прозаическим речениям на родном языке. Однако в кальвинистской традиции от картин и статуй избавились, церковную музыку безжалостно упростили, а обряды упразднили, решив совершать богослужение экспромтом.

Книгопечатание повлекло за собой секуляризацию в отношениях между читателем и книгой. [602] В прошлом Церкви удавалось во многом контролировать потоки идей и информации. Однако с середины XVI века книги и трактаты росли как грибы после дождя. У цензуры просто не доходили до всего руки. Между тем, когда печатная книга стала вытеснять устные методы коммуникации, содержащаяся в них информация стала безличностной и более фиксированной, статичной, чем во времена, когда истина постигалась в динамических контактах учителя и ученика. Печатная страница и сама была символом точности, воплощением ментальности нового коммерческого этоса. Изобретатели, купцы и ученые познавали важность точности; их знание было ориентировано на мир сей с его ощутимыми и практическими результатами. На первый план стала выходить эффективность. За туманной истиной уже не гнались: слишком многое требовало внимания на земле. В решении сложных проблем, возникавших одновременно в самых разных областях, было важно выработать более систематический и прагматический подход.

Это не могло не сказываться на отношении к религии. До Нового времени люди ощущали священное в земных вещах, а потому не проводили четкую грань между символом и священным. Евхаристические хлеб и вино были идентичны трансцендентной реальности, на которую направляли внимание. Деятели Реформации же объявили Евхаристию «всего лишь» символом, а мессу – простым воспоминанием, а не символическим воспроизведением Голгофы. О мифах религии стали говорить так, словно это logoi . Энтузиазм, с которым многие европейские христиане хватались за эти учения, показывает, что старое мышление было уже им не близко. В богословских спорах между Римом и реформаторами, а впоследствии между самими реформаторами, уделяли больше внимания точным формулировкам сложных доктрин. Пытаясь четко выразить свои отличия друг от друга, определить догматические нюансы, как протестантские реформаторы, так и их католические оппоненты пользовались печатным станком, созывали соборы и синоды. С 1520-х годов реформаторы стали выпускать «катехизисы», сборники стандартных вопросов и ответов, призванные научить людей определенному пониманию христианства. Мало-помалу аутентичная вера стала пониматься как правильное вероисповедание. Протестантская опора «только на Писание» положила конец католической концепции «традиции», в которой каждое поколение углубляло понимание священного текста и создавало «бриколаж». Протестанты не пытались выйти за пределы языка, а фокусировали внимание на точном, первоначальном и (предположительно) неизменном слове Божьем, зафиксированном на печатном листе. Они читали священный текст уже не только и не столько в общинной обстановке, сколько самостоятельно. В соответствии с новым коммерческим и научным духом в западном христианстве возникало специфически современное представление о религиозной истине как об истине логической, объективной и доступной без посредников. [603]

С развитием Реформации протестантство распалось на множество сект. Каждая из них имела свой доктринальный уклон и свой подход к Библии, но считала, что только ей принадлежит монополия на истину. [604] В Европе кипели нешуточные религиозные страсти. Когда Лютер воевал с католическими иерархами, другие интеллектуально подкованные клирики либо поддерживали его, либо резко дистанцировались от его идей. Проповедники стали озвучивать свои несогласия публично и призывали мирян присоединиться к спорам. Цвингли доказывал, что мирянин вправе оспаривать официальную догму самолично и не обязан дожидаться решений соборов. «Кальвинисты» начали артикулировать свои доктрины, отличные от «лютеранских». Эта оргия ожесточенных доктринальных перепалок не могла не повлиять на традиционное понятие «веры», выдвинув на первый план интеллектуальную ортодоксию.

Католики также взялись уточнять формулировки своей веры, хотя и в большей степени придерживались старой концепции религии как практики. Был созван Тридентский собор (1545—1563), который усилил централизацию Католической церкви по образцу абсолютной монархии. Собор увеличил власть папы и иерархов, издал катехизис (в интересах доктринального единообразия), позаботился об образовании клириков и рационализировал литургические и молитвенные обычаи, отменив вредные и устаревшие из них. Были также разработаны образовательные программы и меры по укреплению приходов, чтобы новый интеллектуальный стиль распространился на мирян. [605] И все-таки, хотя отцы Собора изо всех сил постарались обеспечить догматическую ортодоксию, в первую очередь они хотели, чтобы прихожане имели полноту богослужебной жизни: регулярно ходили на литургию, и ходили не ради проформы. Католичество также перенимало новое понятие «веры», но не идентифицировало ее настолько с доктринальным согласием, как делали протестанты. [606]

В Испании Тереза Авильская, Иоанн Креста и другие католические деятели модернизировали монашеские ордена, попытавшись искоренить суеверия и сомнительные обычаи, а также сделать духовный поиск более систематическим и менее зависимым от прихотей неопытных духовников. Мистики новой эпохи должны знать, чего им ожидать и как справляться с опасностями и подводными камнями внутренней жизни, как правильно управлять своей духовной энергией. Яркий представитель этого делового подхода – бывший солдат Игнатий Лойола (1491—1556), основатель Общества Иисуса. Его «Духовные упражнения» дают систематические указания для тридцатидневного ритрита. Это своего рода «ускоренный курс» по мистике, призванный сделать каждого иезуита динамической силой в мире. Подобно иберийским первопроходцам, иезуитские миссионеры распространились по всему миру: скажем, Франциск Ксаверий (1506—1552) проповедовал в Японии, Роберт ди Нобили (1577—1656) – в Индии, а Маттео Риччи (1552—1610) – в Китае.

К сожалению, и обновленная Католическая церковь, и новые протестантские деноминации поддались иконоборчеству Нового времени, вечному желанию разрушать оставленное позади. В Католической церкви позитивным деяниям Тридентского собора сопутствовали ужасы инквизиции. Протестанты, вычитав в Ветхом Завете запрет на кумиры, восприняли его как призыв избавляться от статуй и фресок. Лютер метал громы и молнии в адрес папы, турок, евреев, женщин и непослушных крестьян. Деятели протестантской Реформации вроде бы разрешали людям читать и толковать Библию самостоятельно, но попробуй только «прочесть» ее не так, как они! Лютер призывал сжигать все «еретические» книги. Кальвин и Лютер считали нормальным казнить диссидентов. Протестантская Реформация была религиозной, но созданные ей разделения ускорили процесс обмирщения и рост национализма. Чтобы поддерживать какой-никакой порядок, князьям приходилось дистанцироваться от сумятицы, созданной раздором церквей и деноминаций, чья политическая власть ослабла. Когда новорожденная нация боролась за политическую независимость от Рима, она формировала свою идентичность, делая выбор в сторону католичества и протестантизма, – нонконформисты же часто преследовались как политические диссиденты и предатели.

Вступив в Новое время, Запад стал разрываться между агрессивным догматизмом и смиренной гуманностью, признававшей границы знания. Уильям Шекспир (1564—1616) в своих пьесах исследовал самые разные проявления человеческой натуры. Он разделял ренессансное понимание роли контекста: идеи, обычаи и поведение неразрывно связаны с конкретными обстоятельствами, а потому их невозможно судить с чисто объективной, теоретической точки зрения. Человеческие поступки не всегда мотивированы рациональными соображениями. Часто людей застают врасплох бессознательные и эмоциональные импульсы, в которых нет ничего практичного и эффективного. Главный герой «Гамлета», с которым читатели обычно идентифицируют себя, терзается и мечется, не способный разобраться в своих сомнениях и понять, как ему решить самые важные и неотложные вопросы. В «Отелло» беспричинное с виду коварство Яго не вяжется с упрощенными представлениями о добре и зле. Шекспир давал понять, что люди – загадка и для себя, и для других. Пытаться манипулировать ими или навязывать им определенное поведение контрпродуктивно и может привести к бедам.

На свой лад это выражал французский писатель Мишель де Монтень (1533—1592), скептически относившийся к любым притязаниям на истину в последней инстанции. В своей знаменитой и насмешливой «Апологии Раймунда Сабундского» Монтень дивится интеллектуальной уверенности Раймунда. Этот испанский богослов XV века был убежден, что можно получить все необходимые сведения о Боге, спасении и человеческой жизни из изучения природы. Однако Монтень считал разум слепым и хромым, и на такие свершения не способным. Людей можно убедить в чем угодно, если преподнести им достаточно привлекательный аргумент. Впрочем, Монтеня не удручала неспособность обрести твердую почву под ногами. Со своим скептицизмом ему жилось легко, и он получал удовольствие от многообразия окружающей жизни. Подобно ренессансным гуманистам, он не хотел судить мир, который с каждым днем делался все более сложным. Сам себя он считал добрым католиком, но в свете новых открытий, непрестанно являвших границы человеческого понимания, считал попытки навязать ортодоксию глупым и нечестным чванством.

Мы бы преувеличили, если бы сказали, что новые идеи всегда воспринимались на ура. Большинство людей было озадачено разбродом и шатанием в христианском мире, когда толком неясно, что происходит. Прежние стереотипы держались еще лет двести, подчас давая яростный отпор новым ценностям. Это видно даже в научной революции. К 1530 году Николай Коперник (1473—1543), польский каноник из Фромборгского собора в Пруссии, создал теорию, согласно которой Солнце является центром мироздания. Типичный человек Возрождения, Коперник изучал математику и оптику в Кракове, каноническое право – в Болонье, а медицину – в Падуе, лекции по астрономии же читал в Риме. Во Фромборке ему довелось поработать церковным администратором, судебным приставом, судьей и врачом. Все это время он продолжал астрономические наблюдения. Коперник отдавал себе отчет в том, что большинству читателей идея гелиоцентрической вселенной покажется дикой, поэтому он не торопился публиковать свои открытия, а давал рукопись лишь для частного ознакомления. Тем не менее его трактат «Об обращении небесных сфер» был широко известен как в католических, так и в протестантских странах.